Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ббк 65 т 45 Рецензент




страница20/20
Дата03.07.2017
Размер4.17 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
, представляет собой хорошую подборку работ новых экономистов-историков об Америке, как и книга под ред. П. Темина (Temin, 1973).   Также и тот, кто изучает международную торговлю, макроэконо­мику или рынки труда, не увидит ничего странного в применении двухсекторной модели общего равновесия к американской экономи­ке до и после Гражданской войны или к английской экономике во время наполеоновских войн, моделей денежного обращения и цен — к английскому и американскому экономическому циклу начала XIX вю (Temin, 1974), модели предельной производительности— к рабству или послевоенной испольщине. Он может слегка удивиться, что такие давние события можно анализировать при помощи инструментария, усовершенствованного к середине XX в., а может и восхититься тем, как мастерски возвращаются в экономическую мысль давно вычер­кнутые из нее проблемы. Но в целом он поймет, что хорошая эконо­мическая история — это просто хорошая прикладная экономика.   См.: Pope, 1972; Passel and Wright 1972; Passel and Schmundt, 1971; Hueckel, 1973; самая амбициозная пока работа на эту тему: Williamson, 1974 Клиометристы — одни из немногих экономистов, которые используют нелинейные модели общего равновесия на эмпирическом уровне. Работы (Goldin, 1973; 1976; Fogel and Engerman, 1974) — самые свежие примеры из обильной литературы о рабстве, ведущей свое происхождение от ранних работ (Conrad and Meyer, 1958; Rerd, 1973) — пример из столь же обильной литературы об испольщине, написанной клиометристами (см., например: Higgs, 1974; DeCanio, 1974; Ransom and Sutch, 1977).   В скобках стоило бы заметить, что его понимание будет невер­ным в одном важном аспекте, потому что хорошая экономическая история должна быть также хорошей историей. Именно это требо­вание ставит экономическую историю высшего класса на один уро­вень трудности, скажем, с эконометрикой высшего класса, которая требует прекрасного знания статистики, или математической эко­номикой высшего класса, которая требует прекрасного знания ма­тематики. Правда, некоторые новые экономисты-историки счита­ют, что экономическая история суть приложение теории производ­ственной функции или эконометрики к более или менее туманному представлению о том, что происходило в истории, так же как дру­гие экономисты считают, что экономическое мышление суть прило­жение множителей Лагранжа или теории оптимального управления к более или менее туманному представлению о том, что именно долж­но максимизироваться. Но лучшие новые экономисты-историки од­новременно и историки, и экономисты, так же как лучшие экономис­ты — одновременно и социологи, и математики-прикладники.   Любому экономисту-историку встречались коллеги, заявлявшие, что они тоже экономисты-историки. Это обычно означает, что они оценили регрессию аж с 1929 г. С таким же эффектом экономист, который использует арифметические действия, мог бы заявить своим коллегам экономистам-математикам, что он тоже экономист-математик.   Однако даже на низших уровнях исторических, а не только эко­номических обобщений преобразование экономической истории в качественную прикладную экономику, в ходе которого проявилась мощь современной экономической теории, было замечательным достижением, сравнимым с преобразованиями последнего десятиле­тия в экономике политического процесса, прав собственности, рын­ков труда и домашних хозяйств. На некоторое время новые эконо­мисты-историки, как и новые экономисты-трудовики и все осталь­ные, почувствовали себя арбитрами в соответствующих областях науки. Но экономическая история обеспечила и другое вознаграж­дение в области теории. Всякое распространение экономики на но­вые объекты ставит новые вопросы, на которые не может ответить существующая теория и для которых должна создаваться новая теория. Экономисты-историки смело взялись за это. Их смелость в теории вызвана отчасти и непокорностью мира когда главная цель ученого — понять причины исторических и сегодняшних поступков, а не проверить известную экономическую мысль и тем более ее логику, он берет любые идеи, а не только те, на которых поставлен imprimatur экономического епископа. Она вызвана и необычайно тесным контактом экономистов-историков с другой дисциплиной — историей. Они в большей степени восприняли интеллектуальные ценности историков, чем экономисты-социологи — ценности социо­логов или экономисты-правоведы — ценности юристов, а потому осо­бенно любят ставить вопросы, на которые в экономике нет готовых ответов. В качестве примера можно упомянуть вопрос о причинах возникновения политических и социальных революций, вопрос, кото­рого, вопреки ожиданиям, старательно избегает большинство поли­тологов и социологов. Историк, который хочет написать целостную историческую работу, не может избежать этого вопроса, даже если бы и хотел, потому что революции, такие, как Американская рево­люция и Гражданская война, — это суть изменений и изменение сути истории. В связи с этим новая экономическая история в Аме­рике уделяет много внимания причинам революции и Гражданской войны и анализирует их в соответствии с принципом сравнительно­го преимущества, руководствуясь типично экономической концеп­цией разумного и осознанного эгоизма. Новая экономическая исто­рия внесла свой, пусть скромный, вклад в понимание Американской революции, измерив экономические тяготы Навигационных актов и обнаружив; что они были невелики (см статью: McClelland, 1969 и процитированные в ней работы). Она внесла вклад в понимание Граж­данской войны, измерив экономические тяготы Юга, вызванные вве­дением таможенных тарифов и ограничений на распространение рабства, и обнаружив, что они тоже были невелики (Pope, 1972; Rassel and Wright, 1972). Если кто-то считает, что экономические интересы определяют экономическое поведение, он может обратиться к новым экономистам-историкам, которые дадут количественную оценку этих интересов. Если кто-то так не считает, он опять-таки может обратиться к новым экономистам-историкам, которые дадут количественную оценку любых экономических параметров. К при­меру, показав, что рабство еще не отмерло экономически накануне Гражданской войны, новые экономисты-историки смогли опроверг­нуть утверждения многих сочувствующих Югу историков, будто военное вмешательство не было необходимым для отмены рабства (Conrad and Meyer, 1958; Yasuba, 1961; Gunderson, 1974). Во всяком случае, приложение экономики к политике поднимает теоретиче­ский вопрос, которым пренебрегает большинство экономистов (в част­ности, большинство экономистов левее Милтона Фридмана и правее Пола Суизи), — о введении политики в экономические модели.   Imprimatur (лат.) — печатать. Формула цензурного разрешения, допущения к печати в средние века. В качестве примера можно привести книгу Дж.Г. Уильямсона, особенно главу V (Wilhamson, 1964). Сначала он безуспешно использует традиционные теории, чтобы объяснить изменения американского платежного баланса в XIX в., и, наконец, разрабатывает то, что теперь известно как монетаристская концепция, на несколько лет раньше, чем она была впервые сформулирована в теории. П.Б. Уэйл, начав с аналогичной исторической проблемы, сделал то же самое в 1937 г. (Whale, 1937). Целостность принесена в жертву специализации в коллективном труде Л. Дэвиса и др. (Davis at al., 1972), который во многих других отношениях представляет собой превосходное изложение работ клиометристов. Ориентация на экономическую революцию (подзаголовок книги— История США глазами экономиста) заставила обойти вклад новой экономической истории в политическую историю Революция, президент Джексон и его борьба со Вторым банком, тарифы, рабство, Гражданская воина и свободная чеканка серебряной монеты занимают, согласно указателю, в общей сложности 20 стр. — меньше, чем одна рубрика Каналы. Революция и Гражданская воина — не единственные политические события, привлекшие внимание новых историков-экономистов. О причинах введения тарифов в начале XIX в. см.: Pincus, 1972. О пресечении англичанами работорговли см.: LeVeen, 1971. О росте дискриминации в образовании на Юге см.: Freeman, 1972 (пример пре­красной исторической работы неисторика. О протесте сельского населения в конце XIX в. см.: Higgs, 1971. Ch. 4; Bowman and Keehn, 1974. О политике расходов в рамках Нового курса см.: Wright, 1974.   В последние несколько лет экономическая история всё чаще об­ращалась к подобным вопросам, имеющим первостепенную важность для развития экономики как общественной науки. Например, уг­лубленное исследование рабства в Америке, особенно в книге Фигеля и Энгермана (Fogel and Engerman, 1974), поставило вопрос о роли принуждения в экономическом обществе. Не считая растущего числа экономистов-марксистов, которые, как и их коллеги из пра­вых, на редкость историчны, экономическая мысль в этом процессе не выходила за пределы случайных замечаний о командной эконо­мике в сравнении с рыночной, подразумевая при этом, что в рыноч­ных экономиках редко используется принуждение, за исключением налогов, обязательности контрактов и уголовного законодательства. Это предположение никогда не соответствовало действительности в отношении той части населения, которая не достигла совершенно­летия, не говоря уже, конечно, о рабовладельческом обществе. Фо­гель и Энгерман сумели показать, что рабовладельцы Юга были капиталистами и использовали рыночный механизм, а не один только кнут для управления своими рабами. В статье Рабство — прогрес­сивный инструмент, где даётся большая рецензия на эту книгу, два других экономиста-историка, Пол Дэвид и Питер Темин, утверж­дают, что нет такой экономической теории, которая могла бы объяс­нить подобные смешанные системы, построенные на поощрении и принуждении (David and Temin, 1974. Р. 778-783). Может, это и так, но тогда тем хуже для теории. Сам предмет бросает вызов экономисту-историку, заставляя его расширить кругозор. Очевидно, что при всём желании невозможно изучать долговременные экономические колебания без анализа дол­говременных данных о движении доходов (Klotz and Neal, 1973); невозможно изучать долгосрочные факторы, определяющие разме­ры городов, без длительных рядов статистики численности их насе­ления (Swansonand Williamson, 1974). Но дело не только в этом. Не приходится ожидать, что экономист, внимание которого сосредото­чено на современности, задастся вопросом, почему меняются инсти­туты рынков труда и капитала, как это сделали Ланс Дэвис и Даг­лас Норт в книге Институциональные изменения и экономический рост в Америке (Davis and North, 1971). Ещё менее вероятно, что он задастся вопросом, чем вызывается расцвет и упадок фундамен­тальных общественных связей, как это сделали Норт и Роберт То­мас в книге Расцвет Западного мира (North and Thomas, 1973). Весьма немногие экономисты всерьёз пытались не теоретизировать, а измерять способности к управлению или, если выразиться более напыщенно, к предпринимательству, этому фантому теории фир­мы. К этим измерениям пришлось обратиться экономистам, изучающим викторианскую экономику, поскольку историки, не являющие­ся экономистами, утверждали, что английские бизнесмены в конце XIX в. тоже были иррациональны (Sandberg, 1974). К ним также пришлось обратиться экономистам, изучающим сельское хозяйство, поскольку правительственные плановики утверждали, что ферме­ры иррациональны. Но даже экономисты-аграрники, отличающиеся от прочих экономистов тем, что давно обращаются к истории, вряд ли задаются вопросом, почему крестьянская земельная аренда в её причудливой форме во многих странах существовала веками, но исчезла в процессе земельной реформы. Исландский поэт Эйнор Бенедиктссон сказал об этом так: Обрати взор к прошлому, Если хочешь создать чго-то необычное. Не зная уроков прошлого, Не увидишь, что есть новое.   Этой цитатой я обязан Йону Сигурдссону из Исландского института экономического развития.   Лучшее качество экономической политики Не много есть сфер интеллектуальной деятельности, где некаче­ственная работа может принести столько вреда, как в экономике или истории. Способность ложных экономических аргументов или ложных исторических аналогий нанести вред обществу очевидна: псевдоэкономика меркантилизма в течение многих веков сокращала торговлю и защищала предпринимателей; псевдоистория арийской расы облагородила лицо германского фашизма. Вдвойне пагубно; если скверная экономика соединяется со скверной историей и сквер­ной экономической истории. Конечно, у творцов экономической по­литики есть все возможности совершать ошибки, не ища оправда­ний в том, что они плохо усвоили экономическую историю. И все же, перефразируя часто цитируемые слова Кейнса на эту тему, цити­руемые часто, вероятно, потому, что они верны, — идеи экономис­тов-историков и когда они правы, и когда ошибаются, имеют гораз­до большее, влияние, чем принято думать. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, основывают свой бред на экономи­ческих событиях, происходивших несколько лет назад. Люди прак­тические, которые считают себя свободными от всякого историче­скою влияния, обычно бывают рабами исторических аналогий.   См. Кейнс,1978. С. 458.   Угверждаюг что промышленная революция пришла в Англию неожиданно и скромно около 1760 г. на волне технических новинок, оправдывая этим такую политику стимулирования роста, при кото­рой неграмотных крестьян снабжают компьютерами. Утверждают, что внешняя торговля была для Англии (а в последнее время — для Японии) двигателем экономического роста, оправдывая этим такую политику стимулирования экспорта, которая ведет к обнищанию собственных граждан утверждают, что плавающий обменный курс усилил хаос в международной экономике в 30-е годы, оправдывая этим принесение занятости в жертву ради поддержания курса 4,86; 2.81; 2,40 или 2,00 дол. за фунт стерлингов. Утверждают, что желез­ные дороги имели решающее значение для индустриализации в XIX в., оправдывая этим политику субсидирования железных дорог и устранения конкуренции со стороны автомобильного транспорта в неиндустриальных странах в XX в. Утверждают, что индустриали­зация привела к угнетению рабочего класса, оправдывая этим глу­бокую подозрительность по отношению к капитализму со стороны самых образованных людей. Утверждают, что профсоюзы обеспе­чили большую часть повышения зарплаты начиная с 1900 г., оправ­дывая этим правительственную политику поощрения вымогательств со стороны водопроводчиков, электриков и мясников. Утверждают, что конкурентное предложение профессиональных услуг в XIX в. нанесло ужасный ущерб потребителям, оправдывая этим существо­вание официальных картелей врачей и гробовщиков. Утверждают; что монополия в бизнесе получила широчайшее распространение лишь в последние сто лет, оправдывая этим враждебность общества по отношению к крупному бизнесу. Утверждают, что выплаты про­центов по вкладам до востребования или на срок, определяемый конкуренцией, привели к нестабильности банковских систем, оправ­дывая этим законы, которые запрещают подобную практику. Утверждают, что воздух теперь загрязнен гораздо сильнее, чем когда-либо раньше, оправдывая этим драконовскую политику борьбы с загрязнением окружающей среды. Утверждают, что ископаемые виды топлива используются сейчас быстрее по отношению к разве­данным запасам, чем пятьдесят лет назад, оправдывая этим нацио­нальную политику субсидирования новых видов топлива и отказа от международной торговли нефтью. Как бы ни была хороша или плоха та или иная политика, в той мере, в какой ее пропаганда в обществе или ее частная мотивация исходит из ложных историче­ских аналогий — а в большинстве случаев это так и есть, — логи­ческое се обоснование весьма сомнительно. Можно без конца приводить примеры, но достаточно и двух наи­более важных. Неразбериха с обменными курсами в 20-30-е годы вызвала к жизни подход к платёжному балансу на основе концеп­ции эластичностей, который и сегодня господствует в теории и политике. Этот подход уже несколько лет критикуют с логической точки зрения, но разработка альтернативного подхода будет зави­сеть от переосмысления прошлого опыта с обменными курсами. Неразбериха с занятостью в 30-е годы и осмысление этой неразбе­рихи Кейнсом и другими вызвали к жизни послевоенную политику полной занятости, достигаемую преимущественно фискальными методами. Здесь также требуется переосмысление событий 30-х го­дов. Как недавно заметил Хью Рокоф в очерке об американской практике свободного доступа к банковской деятельности, одна из целей истории — расширение наших представлении о возможном (Rockoff, 1975. Р. 176). Понимание подлинной истории, как и исправ­ление истории ложной, важно для государственной политики, пото­му что у экономиста, чья память ограничена недавним прошлым, суженное представление о возможном. Восхваляя или критикуя се­годняшние правительства, мы можем быть вольными или неволь­ными рабами исторических аналогий, но все равно мы рабы.   В настоящее время усилия Семинара по международной торговле Чикагского университета направлены в основном на приложение монетарного подхода к опыту Англии, Франции и Японии перед в горой мировой войной.   Лучшее качество экономистов В свете сказанного неудивительно, что мышление Смита и Мар­шалла, Шумпетера и Кейнса было глубоко исторично. Но, конечно, экономист, а клиометрист и подавно, не будет утверждать, что нич­то не заменит историю в создании значительных экономических трудов, так же как он не будет утверждать, что железные дороги были незаменимыми для экономического роста Америки. Некото­рые значительные экономические труды были написаны людьми исторически неграмотными, хотя надо признать, что такие примеры найти нелегко. Скажем, работа Эджуорта в изложении современ­ных учебников кажется вероятным кандидатом, пока не начнешь читать саму работу и натыкался на избитые шпаты из Геродота. Изучая многие работы Дж.Р. Хикса, трудно понять, что там присут­ствует история, однако он читал лекции по истории средних веков и, по его собственным словам, всю жизнь был читателем Обозре­ния экономической истории (Economic History Review) (Hicks, 1953), а в 1969 г. опубликовал Теорию экономической истории (Hicks, 1969). История— стимул для воображения экономиста, она очерчи­вает и расширяет границы его ремесла. Экономист благодаря своим обычным занятиям узнает как рассматривать, обозначать и ремонти­ровать части здания экономики. Из истории же он узнает, откуда здание взялось, как были построены соседние сооружения и почему здания в одном месте построены иначе, чем в другом. Все наиболее общие проблемы, которые стоят перед экономикой, носят историче­ский характер. Если история полезна экономисту в работе, то еще полезнее она для его образования. Было бы нелепо проповедовать в духе немецкой исторической школы, что история должна господствовать в образовании экономис­тов и что следует отказаться от абстракций экстремумов ради кон­кретности (а на практике — словесных абстракций) истории. На са­мом деле, некоторый крен в сторону сегодня в современной эконо­мической науке отчасти объясняется реакцией на подобные неле­пые предложения. И все же, как сказал английский экономист-ис­торик Т.С. Эштон, вся дискуссия о том, какой метод следует при­менять в общественных науках — дедукцию или индукцию, — это, конечно, младенчество. С таким же успехом мы могли бы спорить, на какой ноге лучше прыгать — на правой или на левой. Разумные люди знают, что они продвинутся дальше, если будут передвигать­ся на двух ногах (Ashton, 1971. Р. 177). Экономист, который прыгает на экономической ноге, поджав ис­торическую, если он не спортсмен-десятиборец, отличается узким взглядом на сегодняшние события, приверженностью к текущим, мелким экономическим идеям, неспособностью оценивать сильные и слабые стороны экономических данных и отсутствием умения при­лагать экономический анализ к крупным проблемам. Если мы спро­сим своих студентов, то обнаружим, что, по их разумению, экономи­ческое исследование состоит главным образом из поверхностного ознакомления с последним заявлением Совета экономических кон­сультантов при президенте США, с последним ослаблением пред­посылки в экономической модели и с последними исправлениями в изготовленной местными умельцами программе оценки регрессий. Достаточно посмотреть на их учителей, чтобы понять, откуда у них такие странные взгляды. Уже лет пятнадцать или около того клиометристы объясняют своим коллегам-историкам, как полезна экономика. Им пора уже начать объяснять своим коллегам-экономистам, как полезна исто­рия. Она удивительно полезна, эта кладовая экономических фактов, проверенных скептицизмом, это собрание экспериментов, испытывающих экономическую науку на прочность во всех направлениях, этот источник экономических идей, этот наставник в политике, эта школа для ученых-обществоведов. Не случайно ее так высоко ценят лучшие умы в экономике. И очень жаль, что многие от нее отошли. Полезно ли прошлое для экономической науки Конечно да. СОДЕРЖАНИЕ   ВВЕДЕНИЕ 1 I. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ ДРЕВНЕГО МИРА 2 Лекция 1. Экономическая мысль Вавилонии, Китая, Индии 2 Лекция 2. Экономические учения Древней Греции 5 Лекция 3. Литература об организации рабовладельческих латифундий в Древнем Риме 8 II. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ В ПЕРИОД СРЕДНЕВЕКОВЬЯ 9 Лекция 4. Экономические идеи в Западной Европе и в России 9 III. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ 12 Лекция 5. Меркантилизм как первая школа политической экономии 12 Лекция 6. Экономические идеи в России в XVII—XVIII вв. И.Т. Посошков и его книга О скудости и богатстве 16 Лекция 7. Возникновение классической политической экономии в Англии и во Франции 19 Лекция 8. Экономическое учение физиократов 22 ИЗ ЖИЗНИ ВЫДАЮЩИХСЯ УЧЁНЫХ В ОБЛАСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 25 IV. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ В ПЕРИОД РАЗВИТИЯ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ И ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА 33 Лекция 9. Основные идеи экономического учения А. Смита и Д. Рикардо 33 Лекция 10. Теории Ж.Б. Сэя, Ф. Бастиа, Т. Мальтуса. Историческая школа в Германии 35 Лекция 11. Проблемы политической экономии в русской экономической мысли XVIII–XIX вв. 37 ИЗ ЖИЗНИ ВЫДАЮЩИХСЯ УЧЁНЫХ В ОБЛАСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 43 Лекция 12. Плюрализм идей в экономической мысли второй половины XIX — начала XX в. 51 Лекция 13. Экономическое учение К. Маркса и Ф. Энгельса 53 Лекция 14. Экономические идеи В.И. Ленина 55 Лекция 15. Кейнсианство и неокейнсианство 57 ИЗ ЖИЗНИ ВЫДАЮЩИХСЯ УЧЁНЫХ В ОБЛАСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 60 V. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ XX ВЕКА 63 Лекция 16. Современный монетаризм 66 Лекция 17. Теория предложения 71 Лекция 18. Теория рациональных ожиданий и новая классическая макроэкономика 76 Лекция 19. Эволюция кейнсианства 81 Лекция 20. Институционализм 85 Лекция 21. Радикальная политическая экономия 93 Лекция 22. Альтернативные теории А.В. Чаянова и Н.Д. Кондратьева 94 ИЗ ЖИЗНИ ВЫДАЮЩИХСЯ УЧЁНЫХ В ОБЛАСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 97 VI. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ БЛАГОСОСТОЯНИЯ 98 Лекция 23. Эволюция западных теорий благосостояния 98 Лекция 24 Концепции формирования благосостояния на рынке 104 Лекция 25. Теории государственного воздействия на общественное благосостояние 108 Лекция 26. Теоретические представления о достижении благосостояния в России 110 ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ВЫДАЮЩИХСЯ УЧЁНЫХ XX СТОЛЕТИЯ О ПРЕДМЕТЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 119 ПРЕДМЕТ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 119 ПРИНЦИП МАКСИМИЗАЦИИ В ЭКОНОМИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ 129 ЭКОНОМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ 142 ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ КАК УНИВЕРСАЛЬНАЯ НАУКА 154 ПОЛЕЗНО ЛИ ПРОШЛОЕ ДЛЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ 164     Учебное издание Титова Наталья Евгеньевна ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ. Курс лекций Зав. редакцией Т.А. Савчук Редактор Л.М. Лисицына Художник обложки И.Ю. Нестерова Компьютерная вёрстка Ф. П. Дорохов Корректор В.М. Осканян Изд. лицензия ЛР № 064380 от 04.01.96 г. Сдано в набор 31.10.96. Подписано в печать 12.02.97. Формат 60х9016. Печать офсетная. Усл. печ. л. 18,0. Тираж 30000 экз. (1 завод — 15000 экз.). Зак. № 2921. «Гуманитарный издательский центр ВЛАДОС» 117571, Москва, просп. Вернадского, 88. Московский педагогический государственный университет. Тел.факс: 932-56-19. тел.: 437-99-98. Отпечатано в ГУИПП «Курск». 305007, г. Курск, ул. Энгельса, 109.  
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

  • ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ. Курс лекций