Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ббк 65 т 45 Рецензент




страница19/20
Дата03.07.2017
Размер4.17 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
ПОЛЕЗНО ЛИ ПРОШЛОЕ ДЛЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ Не только приличия заставляют меня благодарить многих кол­лег, высказавших свои замечания по первоначальным вариантам этого очерка Объем представленных ими письменных отзывов и комментариев превышает 100 машинописных страниц, не считая многочасовых бесед. Это позволяет оценить энергию, заключенную в рассматриваемой здесь теме — исторической экономике — но сам вклад коллег в данную работу поистине неоценим. Поэтому я хотел бы выразить благодарность участникам семинаров по экономической истории в Чикагском и Северо-Западном университетах, а также Г. Гандерсону, К.Д. Голдин, Р. Голлману, Х. Джереми, Х.Г. Джонсо­ну, Э.Л. Джоунзу, М. Иделстайну, А. Кану, Ч.П. Киндлбергеру, Р. Кэмерону, А. Лейонхуфвуду, П. Линдерту, М. МакИннису, П. МакКлелланду, Дж. Мокиру, Л.Д. Нилу, А. Омстеду, Д. Перкинзу Дж.Д. Риду, Н. Розенбергу, У.У. Ростоу, Б. Солоу, Д. Уайтхеду, Дж.Г. Уильямсону, Г. Уолтону, Р.У. Фогелю, Р. Хиггзу, Г. Хоку, Дж.Р.Т. Хьюзу, Г. Хьюкеллу, А.Дж. Шварц, С.Л. Энгерману. И я хотел бы извиниться пе­ред Джорджем Стиглером за то, что в своих целях изменил заголо­вок его превосходного эссе Полезно ли прошлое экономической на­уки (Stigler, 1969) и пренебрег приведенной в нем (р. 226) полез­ной леммой, гласящей Нет такого предмета, в пользу которого нельзя было бы привести десять основательных доводов.   Автор — Д. Н. МакКлоски.   На вынесенный в заголовок вопрос, конечно, следует ответить да, и было время, когда сама постановка подобного вопроса могла показаться неуместной. Смит, Маркс, Милль, Маршалл, Кейнс, Хекшер, Шумпетер и Вайнер — вот лишь некоторые из тех, кого пита­ли исторические исследования и кто в свою очередь питал их.   Далее в переводе опущен небольшой раздел, в котором даются количественные характеристики публикации по истории в американских исторических журналах относящиеся к первой половине 70-х годов.   В послевоенной американской экономической литературе также есть немало примеров продолжения этой традиции. Достаточно упо­мянуть среди прочих имена А. Алчиана, Э. К. Брауна, Р. Кейвза Д. Гордона, Р. Кессела, С. Нерлоува, М. Олсона, А. Риса, С. Райтера и А. Цельнера (Kessel and Alchian 1959, Brown, 1956, Caves 1971, Chambers and Gordon, 1966, Nerlove, 1965, Olson, 1963, Rees, 1961, Hughes and Reiter, 1958, Zeilner and Murphy, 1959). Ни для одного из них история не является главным объектом исследований, но, по существу, они все внесли в нее свой вклад. Если на минуту от­влечься от американской экономики и ее отношений с американ­ской историей то можно отметить что и в Англии сильны традиции серьезного интереса дилетантов-теоретиков к экономической ис­тории. К примеру М. Блауг А. К. Кэрнкросс, Дж.Р. Хикс, P.C. О. Мэтьюз, Э.Х. Фелпс-Браун, P.C. Сэйерс, Б. Томас и Дж. Вейзи широко известны как специалисты занимающиеся современными пробле­мами экономической политики и теории, но все они много сделали для английской экономической истории.   Именно Рейтер придумал слово клиометрика и это шутливое название прижилось.   Послевоенные руководители Американской экономической ас­социации из старшего поколения, приученного закладывать исто­рию как Шумпетер теорию и статистику, в основание экономиче­ской науки, могли бы составить такой же список— Мозес Абрамовиц, Евсей Домар, Чарлз Киндлбергер, У. Артур Льюис и Роберт Триффин явно не относятся к числу тех, кто отрекается от истории. В выступлениях и трудах послевоенных президентов Ассоциации отнюдь не отражается господствующее среди рядовых ее членов мнение что экономическая история — лишь безделушка, бесполез­ная для серьезного и важного дела формализации новой экономиче­ской идеи, или совершенствования техники использования наличного комплекта статистических данных, или превращения текущей по­литики из третьеразрядной во второразрядную. В своей президен­тской речи перед Ассоциацией в 1970 г. Василий Леонтьев обру­шился на тех, кто его избрал на этот пост, за пренебрежение эмпи­рической работой и увлечение все более механистической теорией и схоластической эконометрикой: Разработка новой статистической методики, даже незначительной которая позволяет выжать еще один неизвестный параметр из имеющегося набора данных, считается большим научным достижением, чем успешные поиски дополнитель­ной информации, которая позволит нам оценить величину этого же параметра менее изобретательным, зато более надежным путем (Леонтьев, 1990. С. 269). Другой бывший президент Ассоциации, эко­номист-аграрник Теодор У. Шульц, высказал в 1974 г. сожаление, что в юности недостаточно усердно изучал экономическую историю, и заявил, что практически все экономисты очень склонны недооце­нивать историю экономики стран как с высоким, так и с низким доходом. По-моему, тенденция заниматься только сегодняшним днем весьма сомнительна (Schultz, 1974. Р. 12). Другой послевоенный президент Ассоциации, Милтон Фридман, в сотрудничестве с Ан­ной Дж. Шварц дошел в своем преклонении перед экономической историей до того, что обогатил ее зародышами некоторых идей. В более скромном варианте то же самое сделали Пол Даглас, Джон Кеннет Гэлбрейт, Роберт Аарон и Дж.Х. Уильямс. А некоторые пре­зиденты, такие как Йозеф Шумпетер, Хэролд Иннис и Саймон Куз­нец, настолько уважали экономическую историю, что в течение мно­гих лет не жалели сил на ее развитие. Однако старшее поколение американских экономистов явно не сумело убедить большинство молодых, что история важна для эко­номики. А те, кого убедить удалось, — новые экономисты-истори­ки, или клиометристы — и не подумали заняться обращением своих неверующих коллег. Вместо этого они направили весь пыл своей риторики на неэкономистов, в основном на историков. Выбор этой аудитории помог клиометристам сплотиться в едином порыве, про­никнуться энтузиазмом и энергией убежденных империалистов. В результате в конце 50-х годов началась серия завоеваний, ширив­шаяся с каждым годом Американская экономическая история была полностью пересмотрена, а в последние годы начался пересмотр экономической истории и других стран. Однако клиометристы с их имперским мышлением забыли, как это нередко случается с завое­вателями, что авантюры за границей требуют поддержки у себя дома. Пренебрегая ею, они ее потеряли. Разве могли другие эконо­мисты быть столь же безразличными к собственным интересам и навлечь на себя такую же судьбу Начиная с 30-х годов экономис­ты-математики и экономисты-статистики твердили каждому, кто соглашался слушать, что тот или иной раздел экономики совершен­но математичен или совершенно статистичен, пока они не убедили в этом абсолютно всех. Экономисты-историки могли бы столь же убе­дительно доказывать, что та или иная часть экономики, а в некото­рых случаях та же часть, на которую претендовали их более агрес­сивные собратья совершенно исторична. Но они этим почти не за­нимались. Социализировавшись в рамках той экономики, которая сложилась после второй мировой войны, они были робки и почти­тельны по отношению к своим коллегам, вплоть до подражания из пренебрежительному отношению к фактам и широким социологи­ческим обобщениям, равно как и стремлению к безупречной логи­ческой доказательности и статистическому изяществу. Не обладая самоуверенностью экономистов-математиков или статистиков, но­вые экономисты-историки не стали убеждать других в важности истории для экономики. Общая ценность экономической истории Они не стали этого делать не потому, что это трудно. Найти аргументы не составляет труда. Для профессионального экономис­та-историка экономическая история так же важна, как и общая ис­тория, и именно потому, что он так ценит историю, и не только экономическую, он начинает её изучать. Это достаточно убедитель­но для него и для любого экономиста, который верит в то, что исто­рия, независимо от того, можно ли её использовать для непосред­ственной проверки экономических законов или выработки экономи­ческой политики, представляет собой коллективную память и явля­ется источником мудрости. На менее прагматичном уровне ценность экономической истории определяется общей ценностью всякой ин­теллектуальной деятельности, и нет ничего легче, чем убедить лю­бого профессионального интеллектуала, что этой деятельностью сле­дует заниматься. Это изящно выразил Дж.М. Тревельян: Бескоры­стное интеллектуальное любопытство образует жизненную силу подлинной цивилизации... Ничто так не отделяет цивилизованного человека от полудикого, как стремление узнать о своих предках и терпеливое восстановление мозаики давно забытого прошлого. Для нынешнего человечества измерять вес звёзд, заставлять корабли плыть по воздуху или под водой — не более поразительное и благо­родное занятие, чем узнавать о давно забытых событиях и об истин­ной природе тех людей, которые жили здесь до нас (Trevelyan, 1942. Р. VII, X). Можно восхищаться исторически важными и эконо­мически понятными работами по истории плантационных рабов, биз­несменов XIX в. или средневековых крестьян точно так же, как ма­тематики восхищаются красивой и элегантно доказанной теоремой в теории оптимального управления, и неважно, имеют ли эти исто­рические исследования или эта теорема практическое значение. И действительно, своей любовью к башням из слоновой кости экономисты-историки близки экономистам-математикам. Кроме того, хотя оба эти предмета, толкующие о рынках, явно относятся к эко­номике, те, кто их практикует, скорее всего столкнутся с остекле­невшим взглядом собеседников и стремлением переменить тему разговора, если они за чашкой кофе вздумают заговорить с колле­гами об архивах завещаний или о теоремах с неподвижной точкой соответственно. Но здесь, конечно, имеется заметная асимметрия: сорок лет инвестиций в математизацию экономики и дезинвестиций в её историзацию привели к тому, что в среде экономистов стало легче сознаваться в незнании истории, чем в незнании математики. Уходят времена, когда общественные науки служили мостом между двумя культурами, литературной и научной, а экономика этот мост сожгла уже давно. Комфортабельное невежество, конечно, не явля­ется монополией экономистов. Культура состоит в определении вар­варов, определении тех людей, которых можно спокойно игнориро­вать, а интеллектуальная культура состоит в определении тех об­ластей знаний, которые можно спокойно игнорировать. Специалист по социальной истории, который, по существу, постоянно имеет дело с количественными проблемами, сгорел бы со стыда, если бы ему пришлось признаться, что он не знает языков, литературы или по­литической истории изучаемых им обществ, но он же радостно со­общает, даже не пытаясь скрыть своё невежество, что разбирается в математике и статистике на уровне десятилетнего ребёнка. В этих кругах незнание арифметики — признак умственной полноценнос­ти. Экономисты мыслят примерно так же, но обычно всё же не захо­дят столь далеко. Впрочем, экономист-прикладник, который, по су­ществу, постоянно имеет дело с историческими проблемами, сгорел бы со стыда, если бы ему пришлось признаться, что он не знаком с дифференциальными уравнениями или распознаваемостью образов, но он же без малейшего смущения сообщает, что понятия не имеет о том, что происходило в изучаемой им экономике до 1929-го или до 1948, или до 1970-го года. Что же тогда теряют экономисты, всё охотнее исключая из сво­ей интеллектуальной культуры знакомство с прошлым Почему, даже если они предпочитают не внимать благородному зову бескорыстно­го научного любопытства, экономистам нужно читать и писать рабо­ты по экономической истории Иначе говоря, в чём состоит практи­ческая ценность экономической истории Большее количество экономических фактов Практические ответы прямолинейны — первый и самый очевид­ный заключается в том, что история даёт экономисту больше инфор­мации, с помощью которой он может проверять свои утверждения. Объём доступной исторической информации поразит большинство экономистов, хотя они являются её постоянными потребителями. Ис­ключение составят, пожалуй, лишь сотрудники Национального бюро экономических исследований (НБЭИ) США. Их полувековые уси­лия по перекапыванию прошлого принесли урожай в виде данных, используемых в тысячах регрессий экономистами, которых больше ничто в истории не интересует, но он же обильно питает новых экономистов-историков последние пятнадцать лет. В 50-е и 60-е годы многие из них прошли ученичество в области экономических на­блюдений, работая, фигурально выражаясь, в нью-йоркской соци­альной обсерватории НБЭИ и внесли большой вклад в составление в конце 50-х — начале 60-х годов каталогов исторических объек­тов под редакцией У.Н. Паркера (Parker, 1960) и Д.С. Брейди (Brady, 1966). Публикация в 1960 г. еще одной работы, в которой участвова­ли историки Бюро экономических исследований вместе с Бюро пе­реписей и Исследовательским советом по общественным наукам (U. S. Bureau of the Census, 1960), стала началом новой эры, которая для экономической истории значила не меньше, чем для астроно­мии эра Кеплера. Сотрудников Национального бюро интересовали скорее общие законы, чем история, они хотели пролить свет на за­кономерности развития и (по возможности) будущее экономической системы, а не на саму историю, но было бы черной неблагодарнос­тью и несправедливостью по этой причине недооценивать ту роль, которую сыграли Мозес Абрамовиц, Артур Берне, Раймонд Голдсмит, Джон Кендрик, Соломон Фабрикант и многие другие в разви­тии исторической экономики. В рамках той науки, которая все боль­ше уставала от истории, то есть экономики, сотрудники Бюро с са­мого начала представляли, по словам его основателя Уэсли К. Мит­челла, тех, кто был убеждён в том, что экономические циклы пред­ставляют собой в высшей степени сложный комплекс значительного числа экономических процессов, что для уяснения существа этих взаимодействий следует комбинировать историческое исследование с количественным и качественным анализом, что изучаемое явле­ние циклов связано с определенной формой организации народного хозяйства и что предварительное понимание хозяйственных инсти­тутов этой системы народного хозяйства необходимо для понима­ния циклических колебаний (Митчелл, 1930. С. LXXX). Тридцать шесть лет спустя верность экономистов истории проявилась в стрем­лении Милтона Фридмана и Анны Дж. Шварц написать аналити­ческое повествование в виде пролога и фона для статистического анализа долговременной и циклической динамики денежной массы в Соединенных Штатах (Friedman and Schwartz, 1963. Р. XXI-XXII).   В первой книге публикуется большая часть докладов, прочитанных на совместном заседании Конференции по проблемам доходов и богатства и Американской ассоциации экономической истории в Уильямстауне в 1957 г. На этом заседании было отпраздновано бракосочетание Национального бюро экономических исследований и новой экономической истории. К сожалению, в последнее время этот брак становится все менее прочным   Эту главную идею Бюро — что в эмпирической работе нужно не только потреблять исторические факты, но и производить их, внедряя продукцию в соответствующее историческое окружение, — под­хватили и развили молодые экономисты-историки 50-х и 60-х го­дов. Им пришло в голову, что ту статистику, которую экономисты привыкли получать из аккуратных колонок справочников, можно на самом деле конструировать (причём за гораздо более ранние пе­риоды, чем это считалось возможным), а потом соотносить эти конст­рукции с важными историческими проблемами. Обученные в аспи­рантуре новым математическим, статистическим и вычислительным методам, которые наводнили учебные планы в 50-е годы, они полу­чили орудия труда, с помощью которых стало возможно восстанавли­вать исторические объекты. Символически используя имена трех человек, роль которых в науке была отнюдь не символической, можно сказать, что студенты Александра Гершенкрона, Саймона Кузнеца и Дагласа Норта оказались хорошими учениками и быстро поняли, что если их учителя могли оценить национальный доход, или платёж­ный баланс Америки, или объем промышленного производства Ита­лии вплоть до 1869, 1881 или 1790 г., то они тоже смогут сделать как это, так и многое другое. Роберт Голман, студент Кузнеца, скрупу­лезно восстановил сначала показатели объёма товарного производст­ва, а затем и валового национального продукта вплоть до 1830-х годов (Gallman, 1960; 1966). Позже он вместе с Уильямом Паркером, учившимся в Гарварде у А.П. Ашера, а затем у его преемника Гер­шенкрона, провел масштабное исследование выборки первичных рукописных материалов сельскохозяйственной переписи 1860 г. Ри­чард Истерлин, другой студент Кузнеца, реконструировал доход по штатам вплоть до 1840 г., а затем использовал длинные колебания (циклы Кузнеца) для анализа динамики американского народона­селения вплоть до середины XIX в. (Easterlin, I960; 1961; 1968). Аль­фред Конрад, Пол Дэвид, Альберт Фишлоу, Джон Маейр, Горан Олин, Генри Розовски и Питер Темин, все студенты Гершенкрона, в конце 50-х — начале 60-х годов сделали Гарвард на некоторое вре­мя центром исследований по новой экономической истории. Они посмотрели глазами экономистов на всеми забытые необъятные ре­естры рабов, сельскохозяйственной техники, железных дорог, школ, сталелитейных компаний в Америке XIX в., сельского хозяйства и государственных финансов в Японии XIX в. и народонаселения в средневековой Европе. Почти одновременно — время этой идеи явно пришло — возникли такие центры в университете Рочестера (где два студента Кузнеца, Роберт Фогель и Стэнли Энгерман, исследова­ли реестры американских железных дорог, рабов и сельского хозяй­ства в XIX в.) и в университете Пэрдью (где Джонатан Хьюз и Ланс Дэвис, студенты Норта, вместе с Эдвардом Эймзом, Натаном Розен-бергом и множеством других экономистов переосмысливали показа­тели финансовых экономических циклов и технологических измене­ний с XIV и вплоть до XX в.). Начиная с 1960 г. эти группы ежегод­но собирались на конференции в Пэрдью, а после 1969 г. эти конфе­ренции стали проводиться в Висконсинском университете. В дру­гих центрах Генри Уолтон и другие студенты Норта вместе с самим Нортом реконструировали тарифы океанского судоходства вплоть до XVII в. (Walton, 1967; North, 1968). Мэтью Саймон, работавший вместе с творцами фактов в Колумбийском университете и в Нацио­нальном бюро экономических исследований в 50-х годах, построил платежные балансы за 1861-1900 гг. (Simon, 1960). Стэнли Лебер-готт заново проанализировал американскую статистику труда вплоть до 1800 г. (Lebergott, 1964). Гэри Уолтон вместе с Джеймсом Шефер-дом, другим студентом Норта, построил торговую статистику аме­риканских колоний (Shepherd and Walton, 1972), а ещё один сту­дент Норта и Р.П. Томаса, Терри Андерсон, сконструировал статис­тику доходов и народонаселения Новой Англии в XVII в. (Anderson, 1972) Роджер Вайс оценил предложение денежной массы в амери­канских колониях (Weiss, 1970; 1974). Так это началось и с тех пор продолжается.   Памятником этой работе является первая часть книги под редакцией Розовски (Rosovsky, 1966). Работы Конрада и Майера собраны в книге Conrad and Meyer (1964). Продукция школы в Пэрдью (расцвет которой пришелся на 1958-1966 гг.) собрана в Purdue Faculty , 1967. Фонды сыграли решающую роль в финансировании этого и других проектов по клиометрике. Некоторое время встречи в Пэрдью финансировал Фонд Форда, а Фонд Рокфеллера поддерживал целое поколение студентов Гершенкрона в Гарварде. После небольшой заминки в середине 60-х годов, начиная с 1968 г. финансирование взял на себя Национальный научный фонд США, который с тех пор помогает клиометристам. Если какой-нибудь будущий историк экономической мысли проделает изящные измерения этой истории, он, я думаю, обнаружит, что предельный интеллектуальный продукт этих грантов был необычайно велик.   До некоторой степени эти волны фактов возникли внутри эконо­мики. Но, попав в специализированную историческую экономику, эти работы стали жить собственной жизнью. Недавний пример — успех книги Фридмана и Шварц, анализирующей американскую денежно-финансовую статистику с 1867 по 1960 г., который стиму­лировал исторические работы по более ранней американской статис­тике, потом по английской, а теперь и по другим странам (Temin, 1969, Sheppard, 1971). Так же появились и исторические исследова­ния по динамике производительности. Ранняя работа Абрамовица и Солоу была, как и труд Фридмана и Шварц, посвящена скорее познанию общих законов, чем истории. В руках экономистов-исто­риков она тем не менее послужила толчком к построению истори­ческих статистических рядов количеств и цен, полезность которых далеко превзошла первоначальные цели. Независимо от того, смо­гут ли проверявшиеся этими экономическими исследованиями тео­рии — экономического цикла, потребления, капиталовложений, эко­номического роста, денег, или динамики производительности — пе­режить новый поворот интеллектуальной моды, желание приме­нять их в историческом аспекте будет порождать новые незыбле­мые факты.   Пожалуй, лишь те, кто знаком с английской экономической историей, знают, что остаток (совокупная факторная производительность) был изобретен в 20-х годах Дж.Т. Джоунзом для исторического исследования английской и американской промышленности (Jones, 1933. Р. 33). Ниже мы еще раз покажем, что знакомство с историей вознаграждает и теоретиков.   Экономистам, которые привыкли к старомодным историческим писаниям или вообще не желают иметь с историей дела, может показаться странным, что история — это кладезь статистической информации. Не слишком образованные экономисты убеждены, что данные отсутствуют до того года, с которого начинаются в нахо­дящемся у них под рукой справочнике таблицы доходов, заработ­ной платы или экспорта, и двадцать лет назад с ними согласилось бы большинство историков, даже историков-экономистов. Некото­рые и сейчас продолжают так думать, с облегчением отказываясь от подсчётов до 1900 г., как только находят для этого тот или иной благовидный предлог: потому что нельзя добиться безупречной точ­ности (оценки содержат ошибки); потому что ни один реальный че­ловек не обладает характеристиками среднего индивидуума (есть различия в распределении); или потому что статистика дегуманизирует историю (устанавливает наборы ограниченных характерис­тик рассматриваемых объектов). Экономисту следует знать, что воз­ражения против применения статистики в истории покоятся имен­но на подобных жалких основаниях, как бы ему ни было приятно предполагать, что у историка есть особый инструментарий, позво­ляющий проникать в суть вещей и превосходящий его собственные бездушные средства труда. Компьютеризация и связанный с нею прогресс исторической статистики, которого добились новые эконо­мисты-историки, заставили статистический агностицизм в истории выглядеть по меньшей мере странно. Исторические факты, доступные экономисту в работе, на самом деле столь объемны, что превосходят все мыслимые пределы ин­теллектуальной алчности и простираются вглубь, хотя и в умень­шающихся объёмах, до средних веков. Нужно лишь приложить труд и воображение. В XIII в. никакое министерство сельского хозяйства не собирало статистических данных по английской сельскохозяйст­венной продукции ради удобства тех, кто в XX в. занимается аграрной экономикой. Но медиевисты давно поняли, что такая статистика содержится в ежегодных отчетах бейлифа своему лорду касательно принадлежащих ему земель. А недавно они поняли, что все земли, принадлежавшие и лордам, и крестьянам, облагались десятиной в пользу церкви, а ее грамотная и добросовестная бюрократия весьма заинтересованно изучала и хранила списки десятин из года в год, что позволяет подсчитать объем продукции.   Один взгляд на книгу Тайтоу убедит скептиков как много данных можно извлечь из отчетов бейлифов (Titow, 1972). Данные о десятине практически не используют в английской литературе а во французской это обычное дело как у Дж. Гуа и Э. Ле Руа Ладюри (Goy and Le Roy Ladurie, 1972.).   Конечно, требуются крупные капиталовложения, чтобы придать таким коллекциям фактов приемлемую форму, и в сопоставлении с размерами необходимых инвестиций экономисты-историки, при всей своей энергии находятся еще только в начале пути. Можно привес­ти в пример поразительную по размеру коллекцию генеалогических хроник, используемую для поминовения покойников в мормонской церкви в Солт-Лейк Сити; в этих хрониках — подробные истории семей за несколько поколений. Но тот, кто изучает наследственный и благоприобретенный человеческий капитал, может и более легким путем найти себе материал для работы в исторических документах, если заглянет в них. Например, опросы изобрели отнюдь не вчера. Ими усыпана история Европы и ее ответвлений с 1086 г. до наших дней. Например, сравнительно недавно, в 1909 г., Иммиграционная комиссия США собрала опросные листы полумиллиона наемных работников, из которых более 300 000 родились за границей, а так­же опросила 14 000 семей, насчитывавших 60 000 человек. Их спра­шивали о профессии, заработной плате занятости, доходах от соб­ственности, доходах от домашнего хозяйства, жилищных условиях, квартплате, детях школах, образовании знании языков, денежных переводах за границу, количестве денег, с которым они впервые прибыли в США, и о многом другом. Комиссия опросила и нанима­телей по довольно широкому кругу вопросов. Итоги были опублико­ваны в 42 томах Отчета, в котором много любопытного ожидает экономиста, интересующегося накоплением человеческого капита­ла, циклом жизни личных доходов, вовлечением женщин в рабочую силу миграцией и дискриминацией. Любые отчеты, которые люди пишут о своей или чужой экономической деятельности, дают дополнительные наблюдения для экономиста в его исследованиях. Эконо­мисты-историки знают, что подобные записи люди начали делать уже очень давно.   См. краткое описание материалов Отчета в Higgs, 1971. Р. Хигс использовал опубликованные тома, но рукописные анкеты если они сохранились, откроют еще много неизвестного. Кстати Отчет — прекрасный пример того насколько необходимы широкие исторические познания для истолкования исторической статистики. Сам по себе этот документ был проникнут чувствами американского превосходства и расизма в откровенном стиле эпохи Большой Дубинки и Бремени Белого Человека.   Лучшее качество экономических фактов Не только экономика вдохновляла экономистов-историков на реконструкцию статистики прошлого, дающей экономистам новые категории фактов, во многих отношениях более богатых, чем факты современные. Само то обстоятельство, что люди и компании девят­надцатого и предшествующих веков уже мертвы, позволяет выста­вить на всеобщее обозрение касающиеся их документы, закрытые для экономиста, который желает изучать живых или недавно скон­чавшихся субъектов. Только успешный антитрестовский процесс позволяет обнародовать документы о заговорах Дженерал Элект­рик, имевших целью ограничение свободной торговли, но исследо­ватель промышленной организации мог бы при желании получить у историка бизнеса информацию об издержках и доходности сгово­ров, которая подкрепила бы статистикой его размышления об их масштабах. Министерство торговли, Комиссия по ценным бумагам и биржам и собственные интересы компаний обеспечивают снабже­ние общественности обрывками информации об издержках, дохо­дах и капиталовложениях промышленных фирм, но исследователи инвестиций и финансов могли бы получить гораздо больше инфор­мации в таких работах как книга Ф. МакГулдрика Текстильная промышленность Новой Англии в XIX в. доходы и инвестиции (McGouldnck, 1968). Даже в отношении фирм, деятельность кото­рых теперь подлежит жесткому регулированию со стороны любозна­тельного правительства, например банков, старые документы, не­когда конфиденциальные и потому откровенные и полные, лучше новых (Olmstead, 1974).   Тэвин Райт назвал эту впечатляющую работу самым вертикально интегриро­ванным исследованием на сегодня МакГулдрик сам осуществил все стадии производства, начиная с работы с первоисточниками — данными по выборке текстильных фирм действовавших в Уолтэме и Лоуэлле в 1836-1886 гг., до анализа различных концептуальных проблем, связанных с подсчетом основных фондов продукции, мощ­ностей и т.д., кончая наконец регрессионным анализом движения дивидендов и ин­вестиции (Wright, 1971. Р. 440).   Демографическая история, долго практиковавшая вне экономи­ческой истории, но теперь активно на нее влияющая, дает еще бо­лее яркие примеры того, насколько предпочтительнее покойники как объект экономического исследования. Сами регистрационные списки умерших, оценки наследуемого имущества, завещания — богатые источники фактов (см. Jones, 1972), равно как и подсчеты некогда живших. Правило открытия информации через сто лет, ска­жем, в Англии, позволяет сделать с материалами переписи населе­ния 1871 г. то, что невозможно для переписи 1971 г. — проанализи­ровать выборку или, при желании, данные о всем населении всех шахтерских городов (с их поразительно высокой рождаемостью) или всех заводских поселков (с их поразительным разнообразием в струк­туре семей). Главное, что отсутствует в любой современной выбор­ке из переписи, — это имя человека, а без этого имени невозможно связать данные переписей с другими источниками информации. Чтобы оценить значение этого факта, достаточно вспомнить, что люди и правительства сегодня более методично ведут свои документы и более смелы — можно даже сказать бесцеремонны — в своем лю­бопытстве, чем когда-либо ранее, и если какой-нибудь будущий экономист-историк сможет прослеживать людей по имени (или по номеру карточки социального страхования) через все документы семей, фирм, Службы внутренних доходов, кредитных учрежде­ний, школ, больниц и судов, то наши знания о поведении экономиче­ских субъектов, мягко говоря, расширятся. Демографы-историки сообразили, что не нужно ждать до XXI в. (а если подождать, то мы будем разочарованы, потому что удешевление путешествий и рас­пространение телефона — непрослушиваемого — обеднило письмен­ные документы). Если, к примеру, для решения некоторых вопросов экономики труда потребуются экономические биографии отдельных людей историк готов предоставить их во всех подробностях. В тру­дах Кембриджской группы по истории народонаселения и социальных структур, опирающихся на послевоенные работы французских де­мографов-историков, прослежены истории английских семей за два столетия на основе пользуясь канцелярским жаргоном, актов граж­данского состояния — записей о рождениях, смертях и браках — начиная с XVI в. В проекте, который на сегодня можно назвать самым амбициозным предприятием такого рода, ученые Монреаль­ского университета восстанавливают данные о всем населении Кве­бека от начала колонизации до франко-индейской войны, фиксируя каждое упоминание каждого человека в поразительно полных ар­хивах Французской Канады и связывая их в единое целое. По мере расцвета эры экономистов и калькуляторов такую статистику мож­но будет увязывать со все более широким спектром регистрацион­ных записей о доходах, недвижимости, состоянии дел, образовании и тому подобном, что позволит воссоздавать жизненные истории гораздо успешнее, чем это делается в использующих текущие дан­ные работах, подготавливаемых с большой любовью и публикуемых в каждом номере Journal of Political Economy или American Eco­nomic Review.   См. книгу под редакцией Э.А. Ригли (Wrigley 1972), особенно очерк Майкла Андерсона (Anderson) об использовании рукописных материалов британской переписи для изучения структуры семьи. Служба внутренних доходов — налоговое управление США. Избранные труды Кембриджской группы стоило бы включить в любой список рекомендуемой литературы по новой экономике труда. Аналитический обзор см. в Wrigley 1969, а в качестве примера работ такого рода см. Leslett, 1972.   Наиболее масштабными обследованиями являются, конечно, пе­реписи, и, когда рукописи открываются, то есть когда перепись ус­таревает, ничто не может сдержать любопытства экономиста. К при­меру, в упомянутой выше работе Паркера и Голлмана проведено сравнение рукописных материалов американской сельскохозяйствен­ной переписи 1860 г. с рукописными же материалами переписи на­селения — такое сравнение нельзя произвести по нынешним ано­нимным переписям, в которых не указывается имя респондента, — что дало полную характеристику тех, кто был занят сельскохозяй­ственной деятельностью. Поскольку в переписи 1860 г. ставился во­прос о богатстве обследуемых, можно определить детерминанты рас­пределения богатства в 1860 г. в таких деталях, какие недостижимы для современных переписей, и эти возможности сейчас использует Ли Солтоу (Soltow, 1975). Роджер Рэнсом и Ричард Сатч смогли из рукописей переписи 1880 г. извлечь детальные характеристики слу­чайной выборки, состоящей из 5283 ферм в Южных штатах, и ис­следовали вопрос о расовой дискриминации более точно, чем это было возможно по современным данным (Ransom and Sutch, 1977). В сравнении с такой богатой и разнообразной фактологией обычный набор экономиста выглядит жалким и мизерным. И погрешностей в этих фактах ничуть не больше, чем в современ­ных. Считать, что в исторической статистике больше погрешностей, наивно по двум причинам это значит, во-первых, переоценивать современную статистику, во-вторых недооценивать статистику ис­торическую. Экономист, если его прижать, обычно сознается, что в его данных, скажем, о ценах в американской экономике за послед­ние двадцать лет есть крупные погрешности, степень которых неиз­вестна, потому что качество рассматриваемых товаров улучшилось, потому что прейскурантные цены мало соответствуют ценам сде­лок, потому что принцип определения выборки для переписи со­мнителен или потому что используемый индекс цен мало соответ­ствует концептуально правильному определению. Он сознается и в том, что эти погрешности вводят смещения неопределенной направ­ленности в его множественные регрессии, в которых цены выступают в качестве независимой переменной. Он все равно будет оцени­вать эти регрессии, утешая себя заблуждением, что лучших дан­ных все равно нет и что его оценки, по крайней мере, состоятельны.   Оценка параметра множественной регрессии является состоятельной, если при увеличении размера выборки ее так называемый предел по вероятности равен ее математическому ожиданию (см. Джонстон, 1980. С. 269—271).   Сталкиваясь с неверием обеих сторон — коллег-историков в убе­дительность статистической аргументации, а коллег-экономистов в надежность исторической статистики, экономист-историк не может идти проторенным путем. Он уже развил в себе искусство творче­ского сомнения, которое практикуется в некоторых других разде­лах экономики, а могло бы не без пользы практиковаться и более широко. Привычка проверять свои аргументы на чувствительность к возможным погрешностям в данных или возможным ошибкам в аналитических рассуждениях распространена среди ученых и ис­ториков, но не среди экономистов. Многие, конечно, понимают нена­дежность данных и действуют соответственно. Традиция Нацио­нального бюро и более добросовестных эмпириков вне него публико­вать полное описание того, как были получены данные и где могут быть ошибки в надежде, нередко тщетной, что пользователи это прочитают, соответствует традициям в историографии. В предисло­вии к книге Альберта Фишлоу Американские железные дороги и трансформация предвоенной экономики Александр Гершенкрон обратил особое внимание на статистические приложения, в кото­рых автор полностью раскрывает свою творческую лабораторию и без которых невозможно полностью оценить всю важность этого исследования и надежность интерпретации результатов (Fishlow, 1965. Р. XII). И все же крупные журналы по общей экономике редко публикуют такие ревизии фактов, как статья Роберта Дж Гордона 45 миллиардов долларов американских частных инвестиций были потеряны, возможно потому, что экономисты редко их пишут (Gor­don, 1969). Цви Грилихес точно определил причину, по которой эко­номисты не интересуются источниками данных и их погрешностя­ми Проблема, я думаю, возникает во многом потому, что в эконо­мике те, кто производит данные, отделены от тех, кто их анализи­рует. В общем, мы не производим собственные данные, а потому и не чувствуем за них ответственности (Gnhches, 1974. Р. 973).   Тот факт, что Джордж Джэзи из Министерства торговли США мог утверждать в своем комментарии, будто Гордон не открыл ничего нового (Jaszi, 1970), заставляет задуматься о другом подробности о данных, даже и важные, не интересны экономистам. В своем ответе Джэзи сам Гордон заявляет, что профессиональные экономисты, и особенно исследователи производственных функций, ничего не знали о капитале, которым владеет государство, а распоряжаются частные лица (Gordon, 1970 Р 945), и узнали только из его статьи. Это, очевидно, верно.   Экономисты-историки, которые должны сами собирать свои ма­териалы и привыкли обращаться с ними скорее как историки, чем как экономисты, сохраняют чувство ответственности за статистику. Лучшим примером такого отношения на сегодня является, видимо, книга Роберта Фогеля Железные дороги и экономический рост в Америке (Fogel, 1964). В этой работе, сочетающей традиции твор­ческого сомнения в экономической истории и в оценке проекта, 260 страниц фактически посвящены получению одной цифры — разме­ра прибылей от инвестиций в американские железные дороги в XIX в. Фогель начал это исследование, считая, что сумеет подтвердить пред­положение о незаменимости железных дорог, из которого исходили авторы более ранних работ (например, Шумпетер и Ростоу), но об­наружил, к своему удивлению, что факты заставляют в этом усом­ниться. Поэтому, чтобы разрешить свои сомнения, он направил свою энергию на вычисление верхнего предела возможного вклада же­лезных дорог в национальный доход и обнаружил, что он невысок Отсюда он пришел к выводу, что железные дороги нельзя считать незаменимыми для экономического роста в Америке. Для экономис­тов качество исторических фактов нередко превосходит качество фактов сегодняшних первые более подробны, объемны и точны, а к содержащимся в них ошибкам относятся с должным почтением.   Фогель сделал расчеты за 1890 г., Американские железные дороги Фишлоу — аналогичное исследование на материалах середины XIX в. (Fishlow, 1965). Вместе они обеспечили блестящее переосмысление роли транспорта в экономическом росте Америки, за что и получили в 1971 г. премию Шумпетера.   Но, конечно, их качество лучше и в другом смысле — ведь исто­рия ставит эксперименты и снабжает экономиста не только более ценными и точными, но и более разнообразными фактами. Жутко­ватый пример такого рода — использование Т. У. Шульцем индий­ской статистики сельскохозяйственной продукции и народонаселе­ния во время эпидемии инфлюэнцы 1918—1919 гг. для доказатель­ства того, что предельный продукт труда был положительным и примерно равным выплачиваемой зарплате: продукция сокраща­лась по мере сокращения работающего населения, и поэтому рабо­чая сила не была избыточной, вопреки утверждениям авторов мно­гих работ об экономическом развитии, в том числе Индии (Schultz, 1964. Р. 63-70). Столь же мрачный эксперимент, Великая депрес­сия, надолго останется великим полигоном для макроэкономических теорий, в чем имели случай убедиться монетаристы, фискалисты и прочие. Фридман и Шварц очень способствовали пониманию ковар­ства денежно-финансовой политики, доказав, что она не столько не оказывала воздействия, сколько совершенно неправильно проводи­лась в 30-е годы. В свою очередь, Э. Кэри Браун очень способствовал пониманию потенциала фискальной политики, показав, что она не столько провалилась, сколько не проводилась (Brown, 1956, см. также Peppers, 1973). Время от времени каждый экономист должен осознавать, что история уже провела тот эксперимент, который ему нужен. Он дол­жен понимать и то, что экономика, как и астрономия, — наука, по­строенная на наблюдениях, и имеющиеся данные и средства конт­роля не следует воспринимать как заданные извне. Однако во вре­мя своих нечастых посещений обсерватории экономист направля­ет свой телескоп только на Солнце, Луну и ближние планеты. Дела­ет он это по двум причинам во-первых, он считает, что только эти близкие к дому объекты помогают понять поведение родной плане­ты, во-вторых, он считает, что заглядывать за пределы близлежа­щей Солнечной системы, не говоря уже о галактике, — значит за­глядывать в иную структуру, где могут не действовать привычные ему законы, согласно которым существует только шесть планет, звез­ды прикреплены к небесной сфере, а свет движется по прямой. Ниже будет рассмотрена точка зрения, заключающаяся в том, что исто­рия не важна для государственной политики и доказана ее несо­стоятельность. Достаточно очевидна несостоятельность и другой точки зрения — будто история происходит из иной структуры, нежели ежеквартальные цифры национального дохода за послевоенный период, и потому ее не нужно знать. Тех, кто смотрит на мир таким образом, пытаясь облегчить свою эмпирическую работу, остается только пожалеть. В своей невинности они всегда будут считать, что эмпирическая работа — это компиляция приложения к Эконо­мическому докладу Президента и Эконометрических методов Джонстона. Даже серьезные и умудренные опытом ученые-эконо­мисты склонны принимать на веру утверждение, что прошлое уст­роено иначе. Клиометристам же приходится подвергать проверке это утверждение на каждом шагу, когда они сталкиваются как с экономистами, так и с историками, которые принимают его как само собой разумеющееся. В самом деле, если бы выводы новой экономи­ческой истории за последние лет пятнадцать нужно было суммиро­вать одной фразой, она звучала бы так в XVIII и XIX вв. погоня людей за прибылью имела такую незамутненную и конкурентную форму, какая только может привидеться экономисту в мечтах об аукционерах и совершенных рынках. Вслед за Лениным и Вебленом можно, конечно, считать, что атомистическая конкуренция вре­мен Смита и Милля умерла, а простейшие модели конкурентного поведения могут подходить для XIX в., но не для XX. Однако, хотя этот тезис играл большую роль в политэкономии последних пятиде­сяти лет, он никогда не подвергался проверке по крайней мере до­статочно убедительной для тех, кто не был в нем убежден изна­чально, что лишь подкрепляет нашу точку зрения. Даже если бы можно было показать, что для какого-то явления (скажем, воздейст­вия государственных расходов на занятость) среда XIX в. настоль­ко отличалась от, например, 1970-х годов, что из этого сравнения вряд ли можно было бы что-то узнать о сегодняшних структурах, остается непреложным тот факт что структуры продолжают изме­няться, как показывают нередко обескураживающие а иногда и ко­мические результаты прогнозов, полученных с помощью больших эконометрических моделей. История как и изучение других стран и культур, есть познание структурных изменений. Знакомый при­мер — распространенная практика изъятия из регрессий военных лет как вторжений из иных структур. Однако войны повторяются и ученому-экономисту, даже если его интерес к науке ограничивается возможностями ее приложения к сегодняшней государственной по­литике, приличествует знать, как война меняет функционирование экономики (см, например, Gordon and Walton 1974, Olson, 1963). Пол Давид выразил то же самое следующими словами Уравнение, которое вполне подходит для половины данных, входящих в имею­щиеся долгосрочные статистические ряды, но не подходит для ос­тальной их части, в глазах обычного экономиста-прикладника нику­да не годится, ему приходится преодолевать искушение отбросить непокорные данные при изложении полученных результатов. На­против экономист-историк может радоваться наполовину не удав­шемуся уравнению регрессии как триумфу в том смысле, что обна­руженное изменение в экономической структуре сигнализирует ему надо выяснить, что произошло в истории (David, 1975. Р. 14).   Аукционер — абстрактный агент рынка в теории общего равновесия Л. Вальраса.   Во всяком случае, сужение кругозора до ближних объектов не менее странно в экономике чем оно было в астрономии. При жела­нии всегда можно привести примеры более крупных, четких и ре­шающих исторических экспериментов, нежели те, которые предос­тавляет нам недавний опыт. Тревожившие современные правитель­ства миграции из одной страны в другую в течение последних двад­цати лет есть лишь бледная тень миграций XIX в. То же самое можно сказать и о миграциях капитала: если кто-то пожелает оце­нить воздействие иностранных инвестиций на экспортирующую или импортирующую страну, то самый доступный материал — опыт Ве- (так, за период 1870—1913 гг. Великобритания отправила за грани­цу треть своих сбережений). Если кто-то пожелает оценить бремя или выгоды государственного долга, то самые очевидные экспери­менты — опыт Великобритании с долгом во время наполеоновских войн или Америки во время Гражданской войны, и произошло это до того, как правила внутреннего налогообложения, вкупе с други­ми нарушающими порядок факторами, пришли в сегодняшнее хао­тическое состояние (об американском долге см. Wilhamson, 1974). В 1820-х годах долг английского правительства примерно в 2,5 раза превышал национальный доход, почти такое же соотношение на­блюдается сейчас в Соединенных Штатах. Если кто-то пожелает оценить воздействие изменений в законодательстве, то к его услу­гам масштабные и разнообразные эксперименты — опыты XIX и более ранних веков с законами о корпорациях, об обязательном школьном образовании, о детском труде и т.п. (Sylla, 1969, Landes and Solmon, 1972, West, 1975, Sanderson, 1974). А если кто-то поже­лает оценить воздействие плавающего обменного курса, то не менее масштабны и разнообразны опыты США в 1860-х— 1870-х годах, Великобритании с 1914 по 1925 г. или Китая в 1930-х годах. Времена свободной банковской деятельности, как это было в США перед Гражданской войной, дают материал для изучения последствий сво­бодного вхождения на рынок (Rockoff, 1974), времена свободных рынков капиталов, как это было во время Гражданской войны, дают материал для анализа реакции ожиданий на текущие события (Roll, 1972), времена массированных новых инвестиций в общественную гигиену, как это было в американских городах после Гражданской войны, дают материал для оценки стоимости здоровья (Meeker, 1972, Meeler, 1974) История— это лаборатория общества.   Об этом экономисты историки написали очень много: Thomas, 1954; Easterlin, 1961; Hill, 1970; Neal and Uselding, 1972; Kelley, 1965. См. статью Майкла Иделстайна (Edelstein, 1974) и процитированные в ней работы. Основополагающей работой о стране — импортере капитала была книга Джейкоба Вайнера (Viner, 1924). Исторически насыщенными были и другие труды Школы международных финансов Тауссига, опубликованные в Гарварде в 20-х — 30-х годах: Williams, 1920; White, 1933; Beach, 1935. Сам Тауссиг в молодом возрасте писал исторические работы (Taussig, 1888). Ср.: Feldstein, 1974. Р. 915. Col. 3 и Dean and Cole, 1962; Mitchell, 1962. P. 8, 366, 402. То же самое относится к процентам по государственному долгу, которые в обоих случаях составляли 8-9 ВНП (ср. Mitchell, 1962. Р. 396; Economic Report of the President, 1975. P. 325).   Лучшее качество экономической теории Характер взаимодействия продуктов этой лаборатории на эко­номические идеи понятен лишь немногим экономистам. Конечно, воздействие оказывает и заголовок сегодняшней газеты, тем более, что после его появления деньги на научные исследования выделяются весьма быстро. Но результаты исторических наблюдений, истинные или ложные, предопределяют реакцию на этот заголовок. Можно привести целый ряд таких общепризнанных историче­ских наблюдений (хотя некоторые из них в последнее время ставят­ся клиометристами под сомнение). Так, наблюдение, что прирост основных фондов на душу населения не объясняет всей величины прироста доходов на душу населения, вызвало в конце 50-х годов интеллектуальный взрыв в виде моделей экономического роста, учи­тывающих изменения технологии. Историческое наблюдение, что норма сбережений была долгое время постоянной, вызвало в начале 50-х годов взрыв несколько меньшего масштаба в виде теории функ­ции потребления. Историческое наблюдение, что доля труда в дохо­де — величина постоянная, вызвало в 30-е годы еще один взрыв в виде теории производственной функции. Влияние экономической теории на исторические труды заметно в большинстве работ по но­вой экономической истории, но влияние экономической истории на теоретические труды заметно только в пионерских работах и впо­следствии забывается. Высокая норма исторических резервов в тео­ретических депозитах работ Роберта Солоу, Милтона Фридмана или Пола Дагласа не сохраняется в работах их интеллектуальных кли­ентов, в результате чего интеллектуальная масса многократно муль­типлицирует фактологическую базу и оказывается подвержена рез­ким колебаниям.   В этой фразе обыгрывается стандартная терминология, используемая в работах по кредитно-денежным проблемам: норма обязательных резервов банка и соотношение резервов с суммой депозитов вкладчиков, банковские клиенты, денежная масса, денежная база и т.д.   Об этом хорошо написал Рондо Кэмерон: В дискуссиях о роли теории в исторических исследованиях часто утверждается (возможно, потому, что это утверждение верно), что историк a priori исходит из каких-то идей. Поэтому желательно, чтобы эти идеи формулирова­лись, а если возможно, то и систематизировались в явном виде. Иными словами, выбор лежит не между теорией и отсутствием тео­рии, а между явной, осознанно сформулированной теорией и неяв­ным, неосознанным теоретизированием. Почти то же самое можно сказать об использовании истории теоретиками. Даже самый пре­зирающий историю экономист кое-что из истории использует: свой собственный опыт, опыт своего поколения или некие исторические обобщения, которыми полон фольклор даже самых изысканных об­ществ (Cameron, 1965. Р. 112). Самый очевидный пример — теория экономического роста, где определенный ряд исторических условностей подавляет аргументы. Эти условности— Николас Калдор в 1958 г. назвал их сти­лизованными фактами, и этот эвфемизм получил широкое распро­странение — представляли в свое время интеллектуальный изыск, а теперь превратились в банальность. Они были сформулированы в 50-е годы, до того как экономисты-историки начали всерьез уста­навливать нестилизованные факты. По крайней мере, неясно, под­твердит ли их работа постоянство коэффициента капиталоемкости, нормы прибыли или темпов прироста производительности труда и основных фондов. Как заметил Роберт Солоу в заключение коротко­го исследования о реальном значении этих параметров для устой­чивости экономического роста, устойчивое состояние— неплохой исходный пункт для теории экономического роста, но оно может представлять серьезную опасность в качестве конечного пункта (Solow, 1970. Р. 7). Судя по историческим работам экономистов, на­писанным за последние лет двадцать и, видимо, неизвестным тео­ретикам роста, коэффициент капиталоемкости в Америке удвоил­ся, а в Великобритании снизился на треть, за первую половину XX в. этот коэффициент в Америке снизился на 22, оставаясь при­мерно постоянным в Великобритании. Впрочем, вполне возможно, что результаты будут другими, если использовать более полное опре­деление капитала, включающее продукцию домашних хозяйств. Экономисты-историки, сталкиваясь с продолжительными периода­ми в истории, когда соотношение между узкими и широкими опреде­лениями резко менялось, вынуждены регулярно заниматься таки­ми уточнениями. Но независимо от того, уточнены они или нет, фак­ты, собранные экономистами-историками при изучении экономичес­кого роста, стоят того, чтобы к ним вернуться. Это, вероятно, яснее всего проявляется в вопросе о техническом прогрессе, главном кон­фузе современной теории экономического роста. Как недавно отме­тили Р.Р. Нельсон и С.Г. Уинтер (Nelson and Winter, 1974), истори­кам техники, таким как Пол Дэвид, Питер Темин и Натан Розенберг, есть что сказать теоретикам (см., например, Rosenberg, 1972, David, 1975), но головы теоретиков заняты другими проблемами.   Для Соединенного Королевства см.: Feinstein, 1972. Tab. 1, 20, 43. Для США см.: Davis et al., 1972 Tab. 2.9. В связи с этим можно заметить, что обе книги, из которых взяты цифры, демонстрируют роль социальных обсерватории в поощрении новой экономической истории книга Файнстайна — одна из серии работ, выходящих при участии Национального института экономических и социальных исследований (Бри­танского эквивалента Национального бюро экономических исследований) и кафедры прикладной экономики Кембриджского университета, восемь из двенадцати авторов книги (Davis et al., 1972) работали в Национальном бюро экономических исследований; а сама книга — фактически разъяснение и итоги долгого исследования тенденций экономического роста в Америке, проводившегося ими и другими специалистами, в частности Саймоном Кузнецом, под эгидой Бюро.   Псевдоисторическим мышлением грешат, конечно, не только авторы теоретических математических моделей экономического роста. Как бы ни были часты обращения на словах якобы к опыту истории, в словах, так же как и в уравнениях, нет ничего такого, что защи­щало бы наиболее бесцеремонных теоретиков от попадания впросак. Вот лишь некоторые примеры теорий, не выдержавших столкнове­ния с историческими фактами: Давида Рикардо о росте земельной ренты, Карла Маркса об обнищании промышленного пролетариата, Владимира Ленина о прибыли при империализме; Денниса Робертсона о внешней торговле как двигателе экономического роста; У Ар­тура Льюиса о развитии в условиях неограниченного предложения рабочей силы, Уолта У. Ростоу о взлете как следствии великих изобретений и резкого повышения нормы сбережений (см Lmdert, 1974; Hartwell, 1970; Thomas, 1968, Kravis, 1970, Chambers and Gordon, 1966; Kelley, Wilhamson and Cheetham, 1972, Rostow, 1963). Это не значит, что теоретики должны оставить свои грифельные доски или пишущие машинки ради ближайшего архива. Достаточно изредка заходить в библиотеку. А также им стоит усомниться, мо­гут ли они без посторонней помощи обобщать исторический опыт в нескольких стилизованных фактах. Вклад истории в теорию состоит не только в том, что она льет воду фактов на мельницу теоретиков. Использование теории в эко­номической истории украшает теорию и испытывает ее, и в этом отношении экономическая история не отличается от других разно­видностей прикладной экономики. Приложение метода межотрас­левого баланса к измерению реальной степени протекционизма в Америке XIX в. подвергает испытанию этот метод, точно так же как и применение его к измерению реальной степени протекционизма в современном Пакистане (Whitney, 1968, Guismger, 1970). У эконо­миста-аграрника, например, не вызовет неприязни использование простых моделей спроса и предложения при изучении истории раз­вития судостроения, текстильной или сталелитейной промышленнос­ти в Америке, и его не удивит то, что эти модели становятся глубже в процессе такого использования.   Среди многих других см. работы: Harley, 1973; Zevin, 1971; Fogel and Engennan, 1969 (перепечатано в Fogel and Engerman, 1971). Последняя книга, в частности
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20