Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ббк 65 т 45 Рецензент




страница18/20
Дата03.07.2017
Размер4.17 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ КАК УНИВЕРСАЛЬНАЯ НАУКА Экономическая теория превратилась в царицу социальных наук. Это единственная отрасль социальных исследований, по которой присуждается Нобелевская премия. Она удостоилась издания фунда­ментального четырехтомного энциклопедического словаря, насчиты­вающего 4 миллиона слов, через которые как нить Ариадны прохо­дит мысль о том, что экономическая наука наконец вышла за узкие пределы ее прежнего царства — царства производства и распреде­ления — и может теперь заявить свои права на обширную террито­рию, простирающуюся от семейных отношений до спорта, от антропо­логии до государственного права (The New Palgrave, 1988; Heilbroner, 1988). Ещё более показательно то, что экономическая наука заслужила честь стать примером для других социальных дисциплин. Строгая манера доказательств, применение математического аппарата, сжа­тость формулировок и точная логика сделали ее образцом, на кото­рый равняются более вольные социальные науки. Неудивительно поэтому, что, читая оду расширению пределов экономической тео­рии, принадлежащую перу Джека Хиршлайфера, испытываешь скорее шок узнавания, чем шок недоумения: По существу, четко очертить сферу экономической науки, сопре­дельной с другими общественными дисциплинами, но имеющей свою собственную обособленную территорию, невозможно. Экономическая теория пронизывает все социальные науки точно так же, как эти последние пронизывают ее саму. Социальная наука едина. Эконо­мическая теория обязана своими возможностями захвата чужих территорий тому, что используемые ею аналитические категории — ограниченность ресурсов, издержки, предпочтения, выбор — являют­ся по сфере своего применения подлинно универсальными. Не ме­нее важна и присущая нашей науке структуризация этих понятий в рамках отдельных, хотя и взаимосвязанных процессов оптимиза­ции на уровне индивидуальных решений и равновесия на уровне всего общества. Таким образом, экономическая теория — это поис­тине универсальная грамматика общественной науки (Hirshleifer, 1985).   Автор — Р. Л. Хейлбронер.   По мнению Хиршлайфера, экономическая наука имеет высокий статус благодаря тому, что она составляет часть образцовой соци­альной теории. Другую её часть составляет социобиология. Объеди­нение этих двух наук и даёт ту единую общественную науку, в которой некоторые исходные принципы, например ограниченность ресурсов и учет издержек упущенной выгоды, а также универсаль­ные биоэкономические процессы конкуренции и отбора имеют непре­ходящее значение для анализа и предсказания человеческого пове­дения и хода развития социальной организации (Hirshleifer, 1985. Р. 66). Не знаю, многие ли экономисты согласятся с этой смелой фор­мулировкой Хиршлайфера, но совершенно несомненно, что импер­ские амбиции или несколько менее агрессивная, но не менее само­надеянная установка на универсальность собственных принципов отчётливо прослеживаются в современной неоклассической теории.   В работе Экономический подход к человеческому поведению (в альманахе THESIS) Генри Беккер пишет: Я пришёл к убеждению, что экономический подход является всеобъемлющим, он применим ко всякому человеческому поведению (Беккер, 1992. С. 29).   Вопрос, который я собираюсь здесь рассмотреть, заключается в том, являются ли эти амбиции или установки обоснованными, иначе говоря, действительно ли экономическая теория располагает столь широкими возможностями анализа и прогноза и обнаруживает неко­торые фундаментальные атрибуты, которые ставили бы её выше других социальных наук Я считаю, что это не так. Как я писал в одной из своих работ, многие считают экономическую теорию пер­вой дамой среди общественных наук, однако, возможно, её следует разжаловать в валеты (Heilbroner, 1980). Первобытное и командное общества Я намерен начать рассмотрение имперских притязаний экономи­ческой науки с изучения её места и роли в изучении тех соци­альных формаций, на которые приходится большая часть человече­ской истории, а именно: с первобытного и командного общества. Главная моя мысль может быть сформулирована кратко: в этих обще­ствах предмет нашей науки, то есть экономика как таковая, отсут­ствовал. На протяжении большей части своей истории человечество прекрасно обходилось без всякой экономики. Попробуем, например, обнаружить экономику в укладе жизни племени кунг, населяющего пустыню Калахари в Южной Африке. Разумеется, мы без труда обнаружим у них производство и принципы распределения. Внутри племени и между соседними племенами воз­никают и отношения обмена — пусть в незначительных масштабах. Решения по текущим делам, а также по более важным вопросам, например о том, не пора ли сменить место охоты, принимаются на общем сходе (Thomas, 1959; Shostak, 1981). Но даже если мы досконально изучим обычаи охотников и соби­рателей, их взаимодействие в обыденной жизни и разговоры вокруг костра на общих сходах, будет ли это означать, что мы исследовали экономику народности кунг Это очень неудобный вопрос. Если ответить на него отрицательно, то где же тогда её искать Если ответить положительно, то в чём же состоит эта экономика Какой аспект изученных нами обычаев и занятий позволяет отнести их к сфере экономики, а не просто к общей ткани общественной и поли­тической жизни племени Чтобы разобраться в жизни племени, желательно иметь подготовку в области этнологии, антропологии и политологии, но сомнительно, чтобы нам пригодились знания по эко­номической теории. Труды таких авторов, как Элизабет Маршал Томас, Маршалл Салинз и Мортон Фрид, были бы, наверное, необ­ходимы, что вряд ли можно сказать про учебник Пола Самуэльсона.   Э. М. Томас, М. Салинз и М. Фрид — известные этнографы и антропологи.   Давайте теперь несколько расширим постановку проблемы, об­ратившись к обществам с командной экономикой, примерами кото­рых являются Древний Китай и Римская империя. Была ли у этих империй экономика Была ли она у их более современных, высоко-централизованных аналогов, в частности у доперестроечной Рос­сии Нужна ли экономическая теория, чтобы понять механизм функ­ционирования командных систем На первый взгляд этот вопрос кажется более простым, чем в случае с первобытным обществом. Обнаружить экономику в Рим­ской империи ненамного сложнее, чем в Америке; расчётливость, без сомнения, присуща и жителям Древнего Китая с его развитой внутренней и внешней торговлей. Панорама промышленных предприятий, железных дорог и фабрик в Советском Союзе ассоцииро­валась с тем, что принято считать экономикой. Но если приглядеться повнимательней, то и тут начинают закра­дываться сомнения. Принципиальное различие между этими более высоко структурированными обществами, основаны ли они на обро­ке или на плане, и первобытными племенами заключается в том, что в первом случае значительная роль отводится централизованному распределению труда, тогда как во втором случае оно просто отсутствует. Таким образом, если допустить, что в централизованных обществах имеется экономика, то она должна быть неизбежно свя­зана с ролью государства. Однако здесь возникает больше вопросов, чем ответов. Каким образом расширение роли государства связано с возникновением сферы экономики Точнее говоря, разве не является политическая власть главным элементом централизованного распределения тру­да и разве не социальные изменения, выражающиеся, в частности, в возвышении бюрократии, являются характерными признаками этой новой экономической сферы Эти вопросы показывают, что одно­значно очертить границы собственно экономической сферы в ко­мандных системах не так-то просто, во всяком случае, ничуть не легче, чем в первобытном обществе. Кроме того, они ясно показыва­ют, с чего следует начать при выяснении обоснованности имперских притязаний экономической науки — нужно выделить то, что мы назы­ваем экономикой, из всех прочих сторон общественной жизни. При решении этой задачи я буду исходить из той предпосылки, что сохранение общества как стабильного целого предполагает на­личие структурно оформленных институтов обеспечения социаль­ного порядка. Эти институты включают в себя широкий круг фор­мальных и неформальных явлений, начиная от устоявшихся тради­ций и повседневных привычек до официальных институтов охраны правопорядка. Говоря об этом спектре явлений, я буду различать явления социальные и политические. Термин социальный я буду использовать в несколько нетрадиционном смысле — применитель­но ко всем способствующим утверждению порядка влияниям, кото­рые имеют место в частной жизни. Главным из этих явлений, не­сомненно, является прессинг социализации, оказываемый родите­лями на своих детей, — давление, направленное на то, чтобы обу­чить их правильно вести себя, когда они станут взрослыми. Второй термин — политический — я буду употреблять в обычном смыс­ле, то есть применительно к тем институтам, посредством которых некоторая группа людей или класс могут навязывать свою волю другим группам или классам, входящим в общество. Точное опреде­ление этих терминов не так важно; главная моя задача — описать защитную броню соглашений, формирующих поведение, — отчасти неофициальных и частных, отчасти официальных и государствен­ных, ограждающих общество от действий, представляющих угрозу его стабильности. Как социальные, так и политические элементы этой защитной брони связаны главным образом с тем аспектом общественного по­рядка и внутренней согласованности общественной системы, о котором обычно упоминают лишь вскользь. Этот аспект — общая сте­пень законопослушности и умения подчиняться, без которой весь арсенал прав и привилегий, определяющий любой общественный порядок, можно было бы сохранить только силой и открытыми ре­прессиями. Адам Смит со свойственной ему прямотой назвал этот необходимый аспект всякого общества субординацией. Граждан­ское правительство — писал он, — предполагает некоторое подчи­нение (Смит, 1962. С. 513). Мы неоднократно будем еще возвра­щаться к этой теме, но проблема, по-видимому, уже ясна. Это — неудобная мысль о том, что экономика — всего лишь скрытая со­циализация или субординация.   См.: Heilbroner, 1985. Ch. 2, 3. Я не касаюсь здесь социобиологии, которая лишь вскользь поминается в статье Хиршлайфера и не имеет прямого отношения к нашей теме.   Я вижу два разных контраргумента, которые мог бы выдвинуть защитник истинной веры в ответ на этот вызов. Прежде всего меня можно было бы обвинить в том, что я проглядел ключевой аспект проблемы общественного порядка, который присутствует как в пер­вобытных, так и в командных обществах, а именно, что поведение в этих обществах — будь то организация охоты, получение и исполь­зование государством дохода или какой-нибудь другой, более от­влеченный вид деятельности — само заключает в себе элемент понуждения к порядку. Этот аспект можно определить как стратегию действий, диктуе­мую ситуацией, как логику выбора, если говорить на языке эконо­мики. Эта логика заставляет всех нормальных людей действовать определенным образом, если они хотят (а так оно, вероятно, и есть) получить благодаря этим действиям максимально возможную пользу. Одно из достижений экономической теории заключается как раз в том, что ей удалось доказать, что для достижения такого опти­мального состояния необходимо взвесить предельные издержки и выгоды всех возможных действий и выбрать такое их подмноже­ство, для которою предельные издержки будут равны предельной полезности. Элемент, понуждающий к дисциплине, о котором здесь идет речь, заключается в негласном присутствии этой логики, уп­равляющей поведением отдельных людей независимо от того, со­знают они это или нет. Элемент субординации при этом не отменя­ется — он просто переносится в иную плоскость и предстает теперь не как результат действия социальных сил, а как свойство челове­ческой природы — и как таковой не заслуживает специального рас­смотрения. Таким образом (я продолжаю говорить от имени своего воображаемого оппонента), если выделить или идентифицировать экономическое поведение в чистом виде не удается, то это еще ничего не значит. Оно все равно существует и воплощается в каждом приня­том решении независимо от того, как эти решения называть — со­циологическими, политическими или экономическими. Иными сло­вами, большинство, если не все человеческие действия можно объяс­нить в терминах единой логики, которая накладывает на них свой универсальный отпечаток — отпечаток расчета и оптимального вы­бора, который и есть экономика. С этой точки зрения экономика не есть какое-то особое множество поведений, но внутренний пове­денческий принцип. Это образ мышления, который нетрудно обна­ружить даже там, где все на первый взгляд подчинено лишь соци­альным и политическим факторам; он пронизывает все стороны об­щественной жизни. Если вновь повторить слова Хиршлайфера, эко­номическая теория обязана своими возможностями захвата чужих территорий тому, что используемые ею аналитические категории — ограниченность ресурсов, издержки, предпочтения, выбор — являются по сфере своего применения подлинно универсальными поня­тиями. Но верно ли, что за решениями любого рода стоит логика выбо­ра Идея о том, что организующая сила, управляющая человече­ским поведением, заключается в расчете на собственную выгоду, имеет веские права на нашу симпатию. Адам Смит называл это стремлением улучшить свое положение и утверждал, что подоб­ный расчет, как правило, сопровождает нас на протяжении всей жизни, а благодаря смягчению некоторых требований теории макси­мизации полезности современным экономистам удалось подвести под нее широкий спектр альтруистических и социально ориентиро­ванных типов поведения.   См.: Смит, 1962. С. 253. По поводу гуманизации теории выбора см.: Frank, 1988. Детальный разбор этого подхода дается в работе (Evensky, 1990).   Трудность с неоклассической концепцией теории выбора заклю­чается не в подобных интерпретациях общего социального императи­ва собственной выгоды, не выходящих за рамки здравого смысла. Она связана скорее с теми формальными постулатами, которые нео­классические теоретики выдвигают в качестве аксиоматических ос­нов экономической теории. В своем современном виде теория мак­симизации полезности утверждает, что получить оптимальный ре­зультат можно только при условии, что рациональный выбор может быть полностью реализован — то есть в ситуациях, правдоподобие которых по меньшей мере сомнительно, вспомним, например, знаме­нитое, лежащее в основе неоклассической теории условие бесконечного множества рынков, которые должны обеспечить экономическо­го агента всеми необходимыми альтернативами.   См. обсуждение этой проблемы Фрэнком Хэном (Frank Hahn) в журнале The Public Interest. Special Issue, n.. d., 1980. P. 132.   На самом деле в связи с идеей о преобладающем образе мышле­ния как источнике общественной самодисциплины возникают две основные проблемы. В своей универсальной неоклассической форме эта теория применима только тогда, когда выполняются условия совершенной рациональности выбора. Уже одно это говорит о непри­годности этой идеи в ситуациях реальной жизни. Но даже если допустить, что совершенную рациональность удалось обеспечить, возникает другая проблема: теория превращается в тавтологию и мы сталкиваемся с проблемой всех тавтологий, а именно с отсутст­вием в ней конструктивного начала. Какое бы поведение ни возник­ло в условиях, где правит совершенная рациональность это поведе­ние, по определению обязано быть оптимальным. Тем самым логи­ка выбора согласуется с любым таким поведением и никакому по­ведению не противоречит. Таким образом теория выбора не позво­ляет заранее то есть еще до того как будет сделан конкретный выбор, определить, какое поведение будет оптимальным, а после того как решение принято с ее помощью невозможно доказать, что никакая другая линия поведения не послужила бы делу оптимиза­ции лучше. Справедливость теории выбора невозможно, следовательно, ни доказать ни опровергнуть, сравнивая сделанные на ее основе пред­сказания с наблюдаемыми результатами. Как бы мы того ни жела­ли способа установить, обусловливается ли целостность внутрен­ней структуры общества неким имманентно присущим ему образом мышления попросту не существует. Ценность неоклассической тео­рии определяется совершенно иным ее свойством, которым облада­ют все тавтологии — ее полезностью в качестве исходной установ­ки (Gestalt) или эвристического принципа с позиций которого мож­но подходить к решению проблем или толковать их. Иначе говоря, она неконструктивна, а представляет интерес лишь как инструмент интерпретации. Как мы уже говорили, идея существования меха­низма социального контроля заключенного в человеческом мышле­нии, весьма привлекательна, поэтому эвристическая ценность тео­рии выбора, несомненно выполняет важную функцию. Со временем мы к этому еще вернемся и поговорим о том, в чем эта функция заключается. А пока что вспомним, что у сторонников экономической теории как универсальной науки есть в запасе еще один довод в свою защиту и сводится он к тому, что этот универсальный аспект заклю­чается не в той или иной логике выбора, но в фундаментальном принципе всякой социальной организации. Этот принцип гласит, что, поскольку всякое общество должно заботиться о своем материаль­ном обеспечении это требует более или менее развитого разделе­ния труда и координации усилий его членов. Таким образом, если мы задаем вопрос, где следует искать экономику в обществе, ответ будет такой это любые социальные соглашения, которые обеспечи­вают связность системы и должное руководство трудовыми усилия­ми его членов. Аналогично, если мы зададим вопрос о том, что такое экономическая наука, то нам ответят, что это — исследование или объяснение способов, посредством которых труд ставится на служ­бу обществу. Совершенно ясно что данный подход к проблеме определения, что такое экономика, очень напоминает мой собственный акцент на институтах, понуждающих к порядку в общественной жизни. Одна­ко и с этим вторым подходом возникает определенная трудность. Она вытекает из самой постановки задачи, которой посвящен на­стоящий раздел, а именно как отличить экономические способы привнесения порядка от социальных и политических. Действи­тельно, труд в любом обществе предполагает порядок, и некая фор­ма дисциплины (и ее молчаливая тень — покорность) обязательно присутствует во всех экономических формациях. Поэтому утверж­дение, что корни экономики следует искать не в психологическом базисе общества, а в его институциональных основах, в качестве ориентира для дальнейших поисков представляется весьма разум­ным. Неясно, правда, как найти экономическое решение этой про­блемы, если практически все стороны жизни общества можно объяс­нить через социальные и политические институты а для экономи­ческого объяснения просто не остается места. Общество с рыночной экономикой Мои читатели, несомненно заметили, что в своих попытках опре­делить законную область исследования экономической науки я до сих пор тщательно избегал всякого упоминания о рыночной эконо­мике. Причина этого заключается в том, что, если мы расширим рамки нашего исследования и включим в него последние двести лет человеческой истории, картина станет совершенно иной в настоя­щее время экономический аспект можно без труда обнаружить во всех сферах общественной жизни. Это связано с двумя крупными изменениями, представление о которых ассоциируется у нас с именами Вебера и Маркса. Веберовский аспект заключается в резком изменении социального этоса, что проявилось в самых различных формах — становление эти­ки приобретательства, распространение товаризованного взгляда на социальные отношения, в привычке сводить потребительную стои­мость к меновой. Марксистский аспект связан с возникновением новых институциональных условий общественной жизни, в кото­рых на передний план вышли подрядные отношения, особенно в области трудового найма, и значительно возросла роль основного капитала. Перемены первого рода привели к торжеству принципа максимизации, который из подспудной мыслительной установки превратился в осознанный принцип нового образа мышления. Пере­мены второго рода обусловили возникновение такого способа коор­динации трудовых усилий, которому нет аналога ни в первобытных, ни в командных обществах. Помимо других исторических изменений, эти перемены создали условия, которые, казалось бы, оправдывают сформулированные Хиршлайфером имперские притязания экономической науки. Новый этос открыто ставит на первое место соображения выгоды и издержек, и, хотя заранее точно предсказать поведение, диктуемое оптимизацией полезности, по-прежнему невозможно, на первый взгляд имеются основания полагать, что нормальное рыночное по­ведение само по себе является обобщающим выражением подобных мыслительных установок. Вслед за Смитом, который сказал, что увеличение богатства есть простейший путь, которым большин­ство людей может улучшить своё положение, представляется впол­не разумным предположить, что поведение в соответствии с прин­ципами спроса и предложения есть первое приближение к макси­мизации полезности. Аналогичным образом положительные и отрицательные стиму­лы, спонтанно возникающие из взаимодействия приобретателей, мобилизуют и распределяют труд совершенно иным образом, чем это происходило в первобытных или командных обществах, за ис­ключением разве пограничных областей последних. Рыночный спо­соб социальной координации не отменяет необходимость социали­зации: где бы ни жил человек — в Нью-Йорке, пустыне Калахари или Древнем Египте, — он должен научиться жить в этом мире; не отменяет он и необходимость субординации — современный чело­век учится подчиняться диктату рынка точно так же, как древние учились подчиняться старейшинам и сенешалям. Тем не менее та­кое решение проблемы поддержания социального порядка, которое дает рынок, не имело реально работающих аналогов ни в одном из дорыночньгх обществ. В обществе с рыночной экономикой роль ме­ханизмов социализации и подчинения приказам в управлении по­ведением не только намеренно принижена, причём принижена до такой степени, что, случись это в первобытном или командном об­ществе, само их сохранение было бы поставлено под угрозу; та струк­тура социальной деятельности, которая возникает под воздействи­ем рыночных стимулов и санкций, порождает такую динамику, ко­торая не имеет никаких аналогов в предшествующих укладах. Древ­ние империи возникали и исчезали, но экономического цикла они не знали. Таким образом, точно так же, как новый этос обеспечивал базис, придающий логике выбора конструктивную значимость, так и новая институциональная динамика делает возможным уникаль­ный, чисто экономический способ мобилизации труда. Так почему же я так насторожённо отношусь к утверждению о том, что экономика даёт нам универсальную грамматику, во вся­ком случае, применительно к рыночному обществу, где роль её неос­порима Чтобы ответить на этот вопрос, нам потребуется чётко раз­граничить понятия социальный порядок и социальная система. Забегая несколько вперёд, я должен сказать, что, по моему мнению, экономическая наука действительно имеет огромное значение для изучения рыночной системы, но, когда её пытаются применять для анализа социального порядка, которому эта система служит, она превращается в ловушку для простаков и источник иллюзий. Наукообразие экономической теории Чтобы возникла система, необходимо, чтобы её элементы связа­лись в единое целое. Чтобы возникла экономическая система, необ­ходимо, чтобы взаимодействия между людьми — её элементами — сложились в связные социальные структуры — главным образом речь идет здесь о взаимодействии людей в тех областях деятельности, которые мы относим к производству и распределению. Особые воз­можности проникновения экономической науки в эти системы связаны с тем, что поведение отдельных частей рыночной системы об­наруживает закономерности, подобные тем, которым подчиняются элементы естественных систем (даже если это сходство никогда не бывает полным). Например, если предположить неизменным уро­вень дохода и систему предпочтений, то, при прочих равных условиях, акт приобретения некоторого количества товара можно опи­сать с помощью математической функции цены на этот товар. Ана­логичные законы описывают взаимосвязь между затраченным трудом и вознаграждением, между доходом и потребительскими рас­ходами. Таким образом, действия, совокупность которых образует рыночный механизм, приобретают свойство процессов, управляе­мых законами. На ум невольно приходят слова аббата Мабли, мало­известного философа времён Французской революции: Не значит ли это, что наука об обществе есть всего лишь отрасль естествозна­ния Благодаря своему сходству с процессами, протекающими в есте­ственных системах, эти закономерности легко поддаются упрощению, свойственному всякой науке; а упрощение (самым важным примером которого в экономической теории является, пожалуй, пред­писание ceteris paribus — при прочих равных), в свою очередь, способствует представлению исходных системных процессов в высокоформализованном, даже аксиоматическом виде. Теперь, когда экономическая система описана набором строгих формул, остается только решить, какие элементы в совокупности общественной жиз­ни являются для выбора главными, какие — второстепенными, и заключить второстепенные в скобки. Неоклассический анализ отсеи­вает любые аспекты социального взаимодействия которые не могут быть представлены в терминах гедонического расчета получая в остатке высокочистую фракцию максимизации полезности, кото­рая объявляется фундаментальной и неразложимой субстанцией человеческой мотивации. Благодаря подобной очистке представите­лям неоклассической школы удается применять теорию выбора к таким, казалось бы, преимущественно социологическим разделам традиционного экономического анализа, как управление фирмой функционирование рынков рабочей силы или существование жест­ких цен и распространять экономическую теорию на такие, каза­лось бы далекие от экономики сферы общественной жизни как брак и развод, отношения между родителями и детьми, правитель­ственные решения, политические выборы способы поиска пропита­ния в первобытном обществе, смена мест обитания и занятий и, как говорится многое, многое, другое.   Библиографию по этим вопросам см.: Hirshleifer, 1985. Р. 53, n. 1; Heilbroner, 1988.   Я уже предупреждал, что правомерность такой экспансии вы­зывает у меня большие сомнения, но этот вопрос мы пока оставим Следует прежде всего признать что системный характер экономи­ки действительно создает обособленную область анализа, не похожую ни на какую другую. Ни одной другой социальной дисциплине не удалось в своей сфере найти квазирегулярную внутреннюю струк­туру, которая хотя бы сколько-нибудь напоминала экономическую. Не существует ни социологических, ни политических аналогов зако­нов спроса и предложения закономерностей социальных причин и следствий обобщенно описываемых с помощью производственных функций: не обладают эти науки и инструментами анализа, кото­рые по своей разрешающей силе приближались бы к статистике национальных счетов. Подобные методы анализа поведения, моде­лирования результатов деятельности или выявления отношений, часто незаметных невооруженному глазу ставят экономику в гла­венствующее положение, вызывающее, по понятным причинам, за­висть у других общественных дисциплин. Если экономика и имеет право называться королевой общественных наук, то право это, безусловно, принадлежит ей благодаря тому, что экономическая систе­ма — предмет изучения науки экономики — имеет так много общего с физическими системами, изучаемыми в рамках естествознания. Спешу добавить, что это вовсе не означает, что благодаря тако­му сходству экономическая наука автоматически приобретает спо­собность точно предсказывать. Экономисты первыми согласятся, что от их дисциплины не приходится ждать прогнозов, которые хоть сколько-нибудь приближались бы по своей точности к тем, которые дают технические науки, медицина или астрономия. Ceteris pari­bus — это неразрешимая проблема многих, если не сказать всех, попыток составить социальный прогноз. Более того, функции, опи­сывающие экономическое поведение, в отличие от тех, что описыва­ют поведение звезд или частиц, несут на себе неизгладимый от­печаток волеизъявления или интерпретации. Именно с этим связа­на некоторая неопределенность социальных теорий, ведь смена ожи­даний под воздействием сигналов, которые нигде, кроме как в голо­ве экономического агента, не регистрируются, может даже знак по­веденческой функции изменить на противоположный.   Предложенная Адольфом Лоу политическая экономическая теория представляет собой попытку отстоять способность экономической науки к практическому прогнозированию путем преодоления этой неопределенности. В предлагаемом им инструментальном варианте экономической теории поведенческие функции рассматриваются не как инвариантные данные а как целевые переменные, а задачей экономического анализа становится определение того какой должна быть поведенческая реакция, чтобы рыночная система достигла желаемой цели. Экономика, таким образом, превращается в чисто политическую общественную науку если употребить формулировку Лоу (я бы сказал что она становится инструментом социального порядка а не технологической базой системы —Р.Х.) См.: Lowe, 1965. Heilbroner. 1966.   Таким образом, ответ аббату Мабли заключается в том, что между естественными науками и наукой о рынке имеется большая разни­ца. Даже если согласиться, что при анализе рынка мы находим гораз­до больше функциональных зависимостей, чем при изучении дру­гих сторон общественной жизни, функциональность эта принципи­ально иного толка, чем у тех законов, на которых зиждется могущест­во естественных наук. Было бы, однако, ошибкой усматривать в этой практической сла­бости причину для дискредитации кровного детища экономической науки — системного подхода. Действительно, в критические момен­ты, возникновение которых мы не можем заранее предсказать, эко­номическое поведение становится непредсказуемым, что часто приводит к самым серьезным последствиям. Однако при нормальном течении событий закономерности которые вытекают из наших гру­бых и малоподвижных экономических законов, позволяют тем не менее предсказывать будущее с известной степенью достоверности. Если торговый дом Мэйсиз хочет обставить своего конкурента Гимбелс, он не станет повышать цены. Прогноз ВНП на будущий год, составленный Советом экономических консультантов, может несколь­ко отличаться от реальных цифр, но не на 25 и не на 50 процентов. Экономические процессы как бы самокорректируются, и в резуль­тате степень зависимости между ними приближается к функцио­нальной. Если бы это было не так поведение рыночной системы было бы непредсказуемым — во всяком случае, недостаточно пред­сказуемым для того, чтобы различные общества отважились поставить на эту карту свою историческую судьбу. Прогнозные качества экономической теории ни в коей мере не сравнимы с возможностя­ми естественных наук, однако она сумела подойти к ним ближе, чем любая другая общественная дисциплина. Недостатки экономической теории как претендента на роль универсальной науки Итак, я не собираюсь строить свою критику экономической тео­рии на ее недостатках с точки зрения системного анализа. Пусть эти недостатки лишают экономику способности предсказывать, ко­торую ей очень хотелось бы иметь, но они отнюдь не отменяют ее достижений в анализе свойств экономической системы — достиже­нии которые еще раз повторяю не могли бы быть получены из социологии или политологии. Мое сдержанное отношение связано, скорее, с другим ее слабым местом которое, как я уже говорил заключается в той трактовке социального порядка рыночного общества. Под социальным поряд­ком я понимаю любое социальное целое — племя общину нацию социально-экономическую формацию, — определяющим признаком которой является обслуживание и поддержка интересов некоторой входящей в него группы людей или класса. Эти интересы могут быть самыми разными — от соблюдения давних традиций и сохра­нения династии до накопления капитала или реализации каких-то иных целей, доминирующая группа или класс также могут быть самыми разными — это могут быть все взрослые мужчины, входя­щие в племя, члены королевской семьи, представители класса собст­венников или политической элиты. Каждая цель такой группы или класса, в свою очередь подразумевает существование различных обеспечивающих институтов — будь то градация социальных преро­гатив, характерная для наследственных монархий, или фирмы и другие специфические институты характерные для социальных порядков, ориентированных на капитал. Капитализм, разумеется, является представителем порядка по­следнего типа, чьи сложные характеристики мы не имеем возмож­ности подробно здесь обсуждать. Для целей настоящего исследова­ния важно то, что капитализм как бы сильно он ни отличался от докапиталистических формаций в одних аспектах, в других очень на них похож. Та точка зрения, которая отделяет капитализм от предшествующих ему социальных формаций, сосредоточивается на доминирующей роли рыночных отношений. Другая, которая связы­вает капитализм с предшествующими обществами, позволяет загля­нуть дальше и глубже рынка и обнаружить социальные и полити­ческие командные структуры, роль которых рынок игнорирует или маскирует.   Я попытался сформулировать их в своей работе (Heilbroner, 1985).   Именно эта двойственность точек зрения и объясняет мою нере­шительность в вопросе о том, имеем ли мы право утверждать, что в условиях капитализма экономической теории наконец удается за­нять подобающее ей главенствующее положение. Я уже говорил о том, что капитализм невозможно понять, не используя специальные аналитические возможности этой науки. С другой стороны, эти же самые аналитические возможности скрывают самое примечательное в капитализме, а именно то, что это единственная социальная формация, способная замаскировать (даже от тех, кто пользуется ее плодами) тот способ, которым присущая ему система обеспече­ния служит интересам социального порядка, подсистемой которого он является. Действительно, несомненная важность рыночного меха­низма заслоняет собой тот факт, что социальным укладом является именно капитализм, а не сам по себе рыночный механизм. Элемен­ты рынка — люди, оптимизирующие свои доходы, конкурентная среда, юридическая база контрактных отношений и прочее — жиз­ненно важны для исторической миссии капитализма — миссии на­копления, но сама по себе эта миссия не вытекает из этих рыночных элементов. Она вытекает из древних как мир человеческих интере­сов — стремление занять подобающее место в иерархии, жажды власти, господства славы борьбы за престиж,— о которых рыноч­ная система ничего не может нам поведать. Неудивительно, что на­учная школа, рассматривающая экономическую систему в отрыве от этих мотивов, возводит теорию выбора на командную высоту и провозглашает стремление к общему равновесию имманентной ее тенденцией (подробнее см. Heilbroner, 1985. Ch. 2). Экономическая наука, таким образом, принимает экономическую систему за живую модель капитализма, среди категорий и концепций которой есть всё необходимое для его понимания. Именно здесь экономика обнаруживает свою фатальную немощь в качестве пре­тендента на универсальную науку и своё мошенничество в качестве имперской доктрины. Прежде всего этот обман заключается в том, что экономика пред­ставляется нейтральной наукой, а не системой объяснения капита­лизма, несущей в себе идеологический заряд. Это проявляется во многих отношениях. Например, такой важнейший термин, как эф­фективность, выдаётся за квазиинженерный критерий, хотя на самом деле негласное его назначение заключается в максимизации выпуска продукции с целью получения прибыли, а это уже не чисто инженерная задача. Подобная невидимая социополитическая на­грузка лежит и на других экономических терминах, включая и само слово производство, которое учитывается в национальных счетах лишь постольку, поскольку находит своё конечное воплощение в товарах, а не в потребительных стоимостях. Подобным же образом в качестве фундаментальной ячейки экономической системы рассмат­ривается рациональный индивид, максимизирующий свою выгоду: Экономическая система, таким образом, мыслится как общество от­шельников, а не как упорядоченная структура групп и классов. Такое сокрытие социального порядка становится особенно оче­видным, если мы рассмотрим способ, которым экономика объясняет функциональное распределение доходов. Маркс саркастически пи­сал о г-не Капитале и г-же Земле, каждый из которых имеет право на вознаграждение за свой вклад в общественный продукт, однако современная экономическая наука позабыла, что этот фетишизм был разоблачён Марксом. Ещё более характерно то, что экономика не только не объясняет, но и не проявляет интереса к тому любопыт­ному обстоятельству, что выплачиваемое в виде чистой прибыли вознаграждение, которое получают только собственники капитала, дает им лишь остаточное право на произведенный продукт, после того как все факторы, в том числе и капитал, свою долю уже полу­чили. Поскольку экономическая наука вновь и вновь доказывает, что рыночная система имеет тенденцию к устранению подобных ос­татков, которые являются всего лишь преходящими издержками развития системы, только социолог или политолог сможет объяс­нить, почему собственники капитала с таким пылом защищают эти свои сомнительные права. Каким образом рынок поддерживает клас­совую структуру капитализма — это вопрос, на который экономика не знает ответа, вопрос, о существовании которого она в определён­ном смысле даже не подозревает. Наконец, современная экономика, с её зацикленностью на сис­темных свойствах капитализма, может предложить лишь узкую, статичную оценку его исторического места и перспектив развития. В одной из своих работ я писал по этому поводу следующее: С позиций формалиста... капитализм представляется лишь системой строго определённых, опосредованных рынком отношений, а не не­прерывно эволюционирующим общественным порядком, который не только включает в себя эти отношения, но наравне и одновременно с этим воплощает и мир государства, и мир индивидуума, культу­ру, пронизанную рационально-буржуазным образом мышления, ин­дустриальную цивилизацию, подчиняющуюся технократическим принципам, а также основные системы взглядов и связанные с ними типы поведения (Heilbroner, 1990. Р. 1107). Я не вижу нужды останавливаться на этом подробнее. Вклад современной экономической науки в расширение наших знаний о социальных процессах не просто разочаровывает, он откровенно ску­ден по сравнению с тем, что было сделано Адамом Смитом, Джоном Стюартом Миллем, Карлом Марксом, Торнстейном Вебленом, Аль­фредом Маршаллом, Джоном Мейнардом Кейнсом или Йозефом Шумпетером. Если судить о современной экономической теории по её философскому и историческому содержанию, то мы будем вынуж­дены определить ей место в надире, а не в зените её истории. Но если экономическая наука настолько уязвима, почему же она пользуется таким престижем К сожалению, не исключено, что при­чина этого заключается именно в том, что в своей современной фор­ме она неисторична, асоциальна и аполитична. Демонстрирующие олимпийское спокойствие теории выгодны в условиях любого соци­ального порядка, но теория, которая сторонится политики и социоло­гии, может рассчитывать на особую благосклонность в рамках того общественного порядка, который гордится своим тесным родством с естественными науками. Природа самой этой привлекательности есть функция экономической науки, которой мы до сих пор не касались. Речь идет о ее идеологической функции — не узкой апологетике, сознательно служащей лишь собственным интересам, но мировоз­зренческой системе из числа тех, что сопровождают и поддержива­ют все социальные порядки. Назначение подобных идеологических систем заключается в том, чтобы обеспечить моральную уверен­ность, которая есть необходимая предпосылка политического и соци­ального душевного покоя как для господствующих, так и для подчи­нённых элементов любого социального порядка. Несомненно, что этот душевный покой всегда имеет лёгкий оттенок сомнения или при­вкус лицемерия, но, в конце концов, социальные порядки всех уров­ней нуждаются в некотором своде знаний и убеждений, которые можно было бы при случае пустить в ход. В первобытных обще­ствах были свои мифы или толкования природы в командных сис­темах— свое священное писание. Для капитализма эту функцию выполняет экономическая наука, и хотя это не единственная ее за­дача, но и выполняет она ее отнюдь не тривиальным образом (Heilbroner, 1989. Ch. 8). Я затронул этот последний вопрос вовсе не для того, чтобы в заключение потребовать, чтобы экономика отказалась от этой своей идеологической роли. Экономика не может избежать этой роли в социальном порядке, система координации которого выходит за рамки социального и политического воображения. Достойная реакция эко­номической науки должна заключаться не в том, чтобы отрицать свою вину, но чтобы признать взаимопереплетенность социальной системы и социального порядка, которая является уникальным ис­торическим свойством капитализма, а также признать неизбежность искажений, возникающих при любых попытках описать одно в от­рыве от другого. Одним словом, экономическая наука должна осо­знать себя самое не только как аналитическую дисциплину, но и как идеологию. При этом ей придется отречься от своих (в паре с социобиологией) притязаний на главенствующую роль, выдвигае­мых под лозунгом создания единой социальной науки, и занять более скромное место наравне с политологией и социологией в каче­стве советника законного претендента на этот престол. Так кто же должен его занять А никто. Нет никакой универ­сальной науки об обществе. На троне понимания социальных про­цессов восседают люди, наделенные неполными и несовершенными знаниями, теориями, представлениями и опытом, с помощью кото­рых они стремятся свести неразбериху, возникающую при нашей встрече с историей, к удобопонимаемым терминам. Даже если в трудах, рассказывающих об имевших место событиях, и концептуаль­ных работах, с помощью которых мы пытаемся привнести в этот хаос некий порядок, экономической науке принадлежит важная роль, ее слово не является ни решающим, ни окончательным.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20