Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ббк 60. 5 Б 32 Бачинин В. А., Сандулов Ю. А. Б 32 История западной социологии




страница7/26
Дата09.07.2018
Размер4.76 Mb.
ТипУчебник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26
Проблема наилучшей формы социального порядка Для Аристотеля несомненна связь социального по­рядка с мировым, космическим порядком. Мировое це­лое, состоящее из множества разнородных вещей, дос­тигает упорядоченности благодаря не единообразию этих вещей, а тому, что все они устремлены к одной общей цели. Высшее первоначало, мировой Ум преодолевает бес­смысленную стихийность материи и обеспечивает сла­женность всего сущего. Социальный порядок — важней­шее условие человеческого существования. Обеспечить его приемлемые и стабильные формы может только госу­дарство, само являющееся воплощенным принципом по­рядка. Как форма упорядоченного общежития граждан государство выросло естественным образом из патриар­хальной семьи и являет собой плод единства естествен­ного и искусственного, природы и цивилизации. Оно представляет собой наиболее совершенную из всех форм общежития, лучше которой люди ничего пока не смогли придумать. Государственный строй — это порядок властвования при помощи законов и трех ветвей управления — зако­нодательной, административной и судебной. Властное регулирование социальной жизни предполагает, что го­сударство должно обеспечивать политическое общение свободных граждан и не допускать несправедливости ни в каких ее видах. Главная же цель, ради которой суще­ствует государство, — это создание условий для того, чтобы люди не просто жили, а жили счастливо. Именно поэтому в глазах Аристотеля особую важность имел воп­рос о наилучшем государственном устройстве, об опти­мальной форме социального порядка. По существу он продолжил философский поиск, начатый его учителем Платоном, создавшим грандиозные проекты идеальных государств в диалогах «Государство» и «Законы». Но у 100 него вызывали возражение те идеи учителя, в которых нарушалась мера целесообразности и разумности пред­лагаемых преобразований, как это было, например, в идеях ликвидации частной собственности и учреждения общности жен и детей. Аристотель понимал, что за этим стоит мечта о монолитности, несокрушимой целостнос­ти государства. Но ему виделись не только положитель­ные, но и негативные стороны этой мечты. Его взгляд простирался дальше платоновского. Он понимал, что с превышением меры упорядоченности, при постоянно уве­личивающейся степени единства и социальной монолит­ности здоровье общественного организма может обер­нуться болезнью, а желанный номос в губительную дис-номию. Социальному порядку пристало быть преддверием социальной гармонии, а не дисгармонии. Для Аристотеля государство — это множественность входящих в его состав элементов, которые не могут и не должны быть одинаковыми. Единство государства должно складываться на основе разнокачественности и взаимо­дополняемости его элементов и частей. Государство с высокой степенью унифицированности составляющих его компонентов и имеющее тенденцию к дальнейшему ее наращиванию не сможет избежать подстерегающих его опасностей. Нарушение аполлонического принципа меры не проходит даром для людей. Человеку свойственно привязываться и дорожить тем, что является его соб­ственностью. Но в условиях, когда все является общим и вместе с тем ничьим конкретно, люди столкнутся с немалыми трудностями чисто психологического свой­ства. Аристотель пишет: «К тому, что составляет пред­мет владения большого числа людей, прилагается наи­меньшая забота. Люди заботятся всего более о том, что принадлежит лично им, менее заботятся они о том, что является общим, или заботятся в той мере, в какой это касается каждого. Помимо всего прочего люди проявля­ют небрежность в расчете на заботу со стороны другого, как это бывает с домашней прислугой: большое число слуг иной раз служит хуже, чем если бы слуг было мень­ше». Даже в условиях единообразия внешних условий жизни люди будут сохранять присущие им от рождения различия характеров, темпераментов, наклонностей. 101 Аристотель не проводит с такой настойчивостью, как это будут делать мыслители XIX в., идею о детермини­рующем воздействии социальной среды на индивиду­альное поведение. Для него совершенно очевидно, что при любой степени социально-политической монолитно­сти психологическое разнообразие индивидуальностей будет порождать массу всевозможных проблем, проти­воречий и конфликтов. Перебранки и оскорбления дей­ствием, драки и убийства вряд ли удастся устранить. Очаги аномии будут продолжать существовать в новооб­разовавшемся социальном пространстве. Типология государств как социальных организмов Для Аристотеля государства, как и люди, — это жи­вые организмы, соединяющие в себе различные, в том числе противоположные, свойства и качества. Они неод­нородны в зависимости от степени выраженности поло­жительных или отрицательных свойств. Аристотель вы­деляет шесть наиболее распространенных форм государ­ства — три положительные, служащие общему благу, и три превратные, не служащие ему. К первым он относит монархию, аристократию и политию, а ко вторым — тиранию, олигархию и демократию. Монархия — самая древняя из всех форм политичес­кого устройства, выросшая из патриархальной семьи. Она божественна по своей сути, ибо на самом Олимпе существует монархический порядок, подчиняющийся единоличной воле мудрого Зевса. Аристократия отличается от монархии тем, что в ней власть сосредоточена в руках не одного человека, а целого ряда лиц, обладающих явно выраженными дос­тоинствами и добродетелями. В тех государствах, где люди сами по себе отличаются высоким уровнем нрав­ственности и способны ценить личные достоинства, власть легко обретает аристократическую форму. Полития предполагает, что у власти находится боль­шинство граждан, обладающих воинскими доблестями, и их коллективный политический разум принимает все наиболее важные для государства решения. Это форма народовластия, открытая для тех граждан, кто владеет 102 оружием и вместе с тем изъявляет готовность подчи­няться законам государства. Тирания представляет собой в глазах Аристотеля та­кую форму государственного устройства, которая проти­воречит высшему предназначению человека. Внешне она похожа на монархию, но имеет своей целью не общее благо, а выгоды одного лишь правителя, власть которо­го не знает ни политических, ни нравственных ограни­чений. Как форма недолжного, тирания подлежит иско­ренению. Поэтому в условиях тиранического гнета, по утверждению Аристотеля, больше чести не тому, кто убьет вора, а тому, кто убьет тирана. Олигархическая форма правления, как и аристок­ратия, предполагает власть меньшинства. Но, в отли­чие от аристократии, здесь у власти находятся не са­мые достойные, а наиболее богатые. Это происходит в результате того, что, хотя в выборах участвуют все граж­дане, но выбирать они вынуждены из людей высшего имущественного слоя. Во времена Аристотеля таким был государственный строй в Карфагене. Олигархиче­ская власть может обрушиться в результате двух при­чин. Первая — это грубое притеснение олигархами на­родной массы. Вторая — это раскол в среде олигархов, когда власть сосредоточится в руках меньшей части, а другая, будучи оскорблена, прибегнет к содействию народа. Демократия — это власть в руках народного боль­шинства из числа свободных граждан. Ее отличитель­ная особенность состоит в утверждении принципа равен­ства, препятствующего тому, чтобы богатые имели ка­кие-либо преимущества по сравнению с бедными, и открывающего всем гражданам доступ к управлению го­сударством. В условиях демократии власть может опи­раться на закон, но она же может оказаться и в руках демагогов, потакающих капризам толпы, и превратить­ся в «охлократию» — власть толпы. Аристотель не ис­ключает такой опасности, когда народовластие начнет использовать деспотические методы управления. В та­ких случаях лучшие граждане окажутся жертвами де­магогов и вертящихся вокруг них льстецов, а демокра­тия станет напоминать тиранию. 103 Закон и справедливость Аристотель провел разграничение между естествен­ным правом и условным. Первым он называл неписаное право, которое повсеместно имеет одно и то же, общее для всех значение, независимо от того, признают ли его люди, и от того, как они его толкуют. Естественное пра­во выступает проводником всеобщей справедливости. Условным правом являются конкретные, частные, зави­сящие от обстоятельств времени и места, письменно за­фиксированные законоположения, принимаемые людь­ми, а также строящиеся на основе этих законов отноше­ния между ними. Позднее в Европе через стоиков, а затем юристов Древнего Рима эта идея разграничения права на два вида будет развиваться и при этом возникнет традиция называть аристотелевское условное право положитель­ным или позитивным. Естественное право допускает и защищает естественное превосходство одних людей над другими и требует, чтобы одни господствовали, а другие повиновались. Так, взрослый имеет право господство­вать над ребенком, мужчина над женщиной, свободный над рабом, эллин над варваром. От этого разграничения окажется производным и разделение Аристотелем спра­ведливости на естественную (устанавливаемую самой природой и имеющую для всех людей одинаковую силу) и политическую (объединяющую только тех, кто при­надлежит к конкретному сообществу). К условному пра­ву восходит и третий тип справедливости, именуемой законной, поскольку она определяется конкретными за­конодательствами, отличающимися друг от друга в раз­ных государствах. Люди поступают несправедливо по отношению друг к другу из-за нескольких причин: во-первых, это может быть имущественное неравенство; во-вторых, неравен­ство в получаемых почестях; в-третьих, по причине со­перничества из-за жизненных благ и удовлетворения сво­их желаний. Аристотель как рационалист и политический праг­матик считал, что в сфере политики и права можно считать справедливым лишь того, кто творит справедли­вые дела. Положительные душевные качества человека 104 не имеют значения для окружающих, если они не проя­вились в конкретных делах. В общественной жизни, как на олимпийских играх, одобрения и наград достоин не тот, кто сильнее, а тот, кто победил. Подразделяя право на естественное и условное, Ари­стотель, однако, сознавал относительность этого деле­ния и ясно видел пункты их соприкосновения. Так, для него была очевидна их общая родословная, восходящая к обычаям старины, то есть к обычному праву. Поэто­му он считал условное право важным средством под­держания уважения к обычаям. Вся сила закона, ут­верждал он, должна быть направлена на то, чтобы зас­тавить людей склонить головы перед существующими обычаями. Силой, которая движет процессом создания законов, утверждением прав и порядка, является мощ­ное энергетическое начало, именуемое Аристотелем эн­телехией. По своему смыслу и содержанию понятие энтелехии наиболее близко понятию деятельной при­чины. Это присущая людям духовно-практическая энер­гия, приводящая социальный мир в движение и пере­водящая различные возможности в состояние воплощен­ной действительности. Энтелехия создает, структурирует, изменяет, совершенствует строй социальной реальнос­ти, придает ей необходимую степень упорядоченности и цивилизованности. Социальный беспорядок Аристотель не проходит мимо проблемы саморазру­шения государства. Он говорит о том, что в каждом виде государственного устройства содержатся деструктивные начала и государство вынуждено в целях самосохране­ния активно противодействовать им. Наибольшую опасность для государственного орга­низма представляют вспышки внутренних междоусобиц и посягательства на существующий строй с целью его замены на другой. Аристотеля как серьезного и глубо­кого аналитика интересуют в первую очередь причины этих явлений. На первое место среди них философ ставит настроения людей, готовящих государственный перево­рот. Ими может двигать сознание ущемленности своих прав и стремление занять в государстве такое же место, 105 как и те, что наделены в изобилии разными правами. Другая категория мятежников состоит из людей, стре­мящихся к власти из сознания собственного превосход­ства над другими, желающих занять в государственной иерархии подобающее им место. Среди причин вспыхивающих распрей Аристотель называет множество отрицательных человеческих ка­честв — наглость, жажду непомерного возвышения, страх, презрение, зависть, корыстолюбие, несправедли­вость тех, кто властвует. Поводами к таким вспышкам могут служить самые незначительные мелочи, скрупу­лезно перечисляемые Аристотелем. Рассуждения Ари­стотеля о способах государственных переворотов как бы предуведомляют будущие наблюдения Макиавелли в его «Государе». Автор «Политики» подразделяет переворо­ты на две разновидности — на те, которые совершаются путем обмана, и те, что происходят в результате приме­нения насилия. Но, несмотря на различия, между ними всегда просматривается очевидная связь. Так, зачинщи­ки могут обмануть народ и с его согласия произвести переворот. Но потом, по прошествии времени, они спо­собны начать применять, уже помимо воли народа, на­силие. Оно им необходимо, чтобы удержать власть в своих руках. В государствах, где правит демократия, перевороты чаще всего возникают как результат необуз­данного поведения демагогов, натравливающих массы на достойных людей. Последние могут объединиться и решительными действиями упразднить демократию. Олигархия способна пасть в тех случаях, когда власть имущие станут злоупотреблять притеснениями народ­ной массы или же внутри самой олигархии начнутся серьезные распри, которыми воспользуются ее против­ники и покончат с ней. Говоря о внешних и внутренних причинах наруше­ний социальной стабильности, Аристотель обращается и к проблеме тех спасительных средств, которые способ­ны воспрепятствовать нежелательным деструкциям. Су­меть постичь суть нарождающегося зла в самом его на­чале, говорит он, дело не первого встречного, а опытно­го государственного мужа. Он предостерегает, указывая на то, что губительные опасности обычно прокрадыва- ются в механизмы власти незаметно. Своей малостью и кажущейся незначительностью они могут поначалу не вызывать серьезных опасений. Но те, кто по-настояще­му озабочен задачей сохранения существующего госу­дарственного строя, должны быть наготове и обязаны заранее пресекать любые попытки противодействия за-конопорядку. Аристотель предлагает активно использовать право­вые средства, существующие законы для пресечения со­циальных распрей в их начальной стадии. Законополо­жения необходимо использовать для того, чтобы не по­зволить никому слишком возвыситься над остальными своим богатством и могуществом. Если же это происхо­дит, то лучше всего, по мнению Аристотеля, удалять таких людей за пределы государства. Законы государ­ства не должны позволять должностным лицам чрез­мерно наживаться. За этим власти должны следить осо­бенно тщательно. При олигархическом правлении сле­дует предоставлять неимущим доходные должности, а тех, кто посмеет их оскорблять, подвергать строгим на­казаниям. Этими и другими подобными им рекоменда­циями Аристотель преследует одну цель — при любом государственном устройстве изыскивать все возможные средства и способы для поддержания социального рав­новесия и правового порядка внутри общества и госу­дарства. Мир он ставит выше войны, стабильность выше социальных распрей, правопорядок выше дисномии. И ос­новную надежду он возлагает при этом на законы, на их способность предупреждать взрывы недовольств, конт­ролировать исполнение гражданами их прямых обязан­ностей, регулировать многообразие складывающихся между ними отношений. Делая ставку на правовое регу­лирование социальных процессов, Аристотель не упус­кает из виду и другие, внеюридические, средства пре­дупреждения дисномии. Важную роль он отводит воспи­танию граждан в духе уважения к существующему государственному устройству. Умело организованный воспитательный процесс способен в не меньшей степе­ни, чем хорошие законы, поддерживать государствен­ный механизм в должном состоянии и препятствовать его преждевременному разрушению. Социальная несправедливость В сочинении «Никомахова этика» Аристотель рас­сматривает как социально-этические, так и философско-правовые вопросы нормативной регуляции обществен­ной жизни. Пятая книга этого труда посвящена анализу категориальной антитезы «правосудность — неправосуд­ность». Правосудностью Аристотель именует законопос-лушание, справедливость, а неправосудностью — неспра­ведливость, своекорыстие, склонность переступать чер­ту закона. Законы, которые уже по самой своей сути правосудны, призваны обеспечивать общественное бла­гополучие. Они стоят на страже порядка и добродетели и запрещают драться, браниться, блудить, насильничать и т. д. Их требования адресованы ко всем сразу и к каж­дому в отдельности. Если правосудность — это часть добродетельности в целом, то неправосудность — состав­ная часть порочности. Тот, чьи действия соответствуют определенным порокам, действует неправосудно, проти­возаконно. Аристотель считает, что целые группы отдельных не­правосудных дел можно возводить к какому-либо главен­ствующему пороку. Для разнообразных форм прелюбодея­ний, например, таким исходным пороком является рас­пущенность. Если человек в соответствии с сознательным выбором, то есть преднамеренно причиняет вред кому-либо, он поступает неправосудно. Тот же, кто оказывает­ся жертвой неправосудного поступка, по выражению Ари­стотеля, — «терпит неправосудие» против своей воли. Говоря о распределяющей справедливости, Аристотель относит ее к проявлениям правосудное™. Когда же она нарушается и распределяющий уделяет одним больше, а другим меньше, то его действия неправосудны. Субъективным источником всех неправосудных дея­ний выступает свободная воля. Когда, к примеру, совер­шается убийство, то нельзя говорить о неодушевленном предмете, которым убита жертва, а также о руке, нано­сившей удары, и даже о слуге, выполнявшем приказ хозяина (если убийца — слуга), что они действовали неправосудно. Все они служили орудиями, у которых нет возможности свободно, самостоятельно принимать решения. Можно обвинять в неправосудности судью, • 108 который намеренно, своекорыстно, ища благодарности или добиваясь мести, выносит несправедливое решение. Но если судья чужд всем этим соображениям и одновре­менно пребывает в неведении относительно тех или иных обстоятельств дела, то вынесенное им судебное решение является неправосудным только по отношению к осуж­денному. Применительно же к самому судье оно не мо­жет быть названо неправосудным. Аристотель утверждает, что люди ошибаются, пола­гая, будто только от них зависят правосудные или непра­восудные деяния. Даже располагая свободой принятия решений, они вынуждены считаться с множеством обсто­ятельств, которые с силой воздействуют на их поведение, а также с существующими обычаями, нормами морали. Так, человек в бою, даже если бы он и хотел бросить щит и бежать от врага, не действует таким неправосудным образом, поскольку находится во власти жестких мораль­ных обязательств. Для Аристотеля неправосудность про­является не только как противозаконная деятельность отдельных субъектов, частных лиц, но и как неправовые действия органов, призванных осуществлять правосудие. Сводя правосудность к добродетельности, а неправосуд­ность к порочности, он тем самым рассуждает в русле естественно-правовой парадигмы, для которой этическое первичнее правового и шире его по объему. Антропосоциология Аристотель убежден, что даже в условиях единооб­разия внешних условий жизни люди будут сохранять присущие им от рождения различия характеров, темпе­раментов, наклонностей. Психологическое разнообразие индивидуальностей всегда будет порождать массу все­возможных проблем, противоречий и конфликтов. Пе­ребранки и оскорбления действием, драки и убийства вряд ли удастся устранить. Очаги аномии будут продол­жать существовать в любом новообразовавшемся соци­альном пространстве. Никаким, даже самым грозным законам не под силу сделать человека иным, чем он есть по своей природе. А его природа предназначила ему быть «политическим животным», то есть существом, хотя и предрасположенным к государственной, политической, • 109 • цивилизованной жизни, но продолжающим оставаться «животным», то есть существом, способным впадать в дионисийное безумство, сеять вокруг себя разрушения и гибель. Аристотелевское определение человека как «полити­ческого животного» может показаться оксюмороном, со­единением взаимоисключающих друг друга противопо­ложностей, вроде «живого трупа» или «горячего снега», но это не так. То, что логически несовместимо в пределах одного суждения, может оказаться вполне совместимым в жизненной практике в пределах одного объекта. Чело­век в этом отношении — самый характерный образец та­ких совмещений. Если аполлонический или дионисий-ный принцип может быть только сам собой и не в состоя­нии выступать одновременно в качестве того и другого, то человек способен нести их оба в себе. Подтверждением этого и выступает антропологическая дефиниция Аристо­теля: «политическое животное» — уникальный субъект, расположенный (если воспользоваться терминологией Ницше) и к аполлонической, и к дионисийной моделям социального поведения. Констатируя это, Аристотель выступает как реалист, далекий от того, чтобы питать благодушные и несбыточные иллюзии о переделке чело­веческой природы. Но тот же трезвый реализм позволя­ет ему ясно сознавать, что противоречие между аполло-ническим и дионисийным началами в человеке не есть некая застывшая антитеза или хорошо сбалансирован­ное равновесие двух чаш весов. Для него очевидно нали­чие в этом противоречии ведущей и ведомой сторон. Он в своих социально-философских трактатах не устает го­ворить о том, что смысл и цель человеческого бытия не в поисках чувственных наслаждений, не в безумных орги­ях и не в том, чтобы предаваться порочным пристрасти­ям, разрушительно воздействующим и на самого челове­ка, и на цивилизованную среду вокруг него. Смысл жиз­ни для человека — в добродетельном и законопослушном существовании. Быть добродетельным — это значит сле­довать не зову страстей, а предписаниям просвещенного и воспитанного разума. Согласно Аристотелю, три ведущих фактора делают людей добродетельными: 110 природа как возможность родиться с необходимы­ ми телесными и духовными свойствами; привычки как способность развить прирожденные качества в лучшую сторону и прочно закрепить их обра­ зом жизни и социального поведения; разум как способность повиноваться в первую оче­ редь его голосу, а не зову чувств, вожделений и страстей. Аристотель столь высоко ставит граждан, обладаю­щих добродетелями, что утверждает, будто для наибо­лее совершенных из них, чья мудрость уподобляет их божествам, не нужны законы, поскольку каждый из них сам — воплощенный закон. И когда обычные, то есть обладающие и добродетелями и пороками, люди станут для них сочинять законы, то окажутся в смеш­ном положении. Чтобы граждане имели возможность получать хорошее воспитание и образование, в обще­стве должны функционировать соответствующие этим задачам законы. Их созданием и контролем за их прак­тическим осуществлением должно заниматься государ­ство. Но его благие намерения и практические усилия будут постоянно наталкиваться на то обстоятельство, что человеческая природа несовершенна, что страсти зачастую вырываются из-под контроля разума и толка­ют людей к порокам и преступлениям. Государству не под силу переделать человеческую природу и формиро­вать абсолютно совершенных граждан. Правители дол­жны понимать это, и им не следует требовать невоз­можного. Их удел — довольствоваться тем, чтобы граж­дане повиновались законам государства. На этом пути, говорит Аристотель, формулируя принципиально важ­ную мысль, «следует требовать относительного, а не абсолютного единства как семьи, так и государства. Если это единство зайдет слишком далеко, то и само государство будет уничтожено; если даже этого и не случится, все-таки государство на пути к своему унич­тожению станет государством худшим, все равно как если бы кто симфонию заменил унисоном или ритм одним тактом». В рассуждениях Аристотеля тесно связаны между со­бой политико-правовая и социально-этическая проблема­тика. Эта сознательно проводимая им связь обусловлена • 111 • отчетливым пониманием того, что благо государства и состояние правопорядка прямо зависят от моральных качеств граждан. Будучи существом не самодовлеющим и не самодостаточным, человек относится к государству как часть к целому. Его назначение состоит в том, что­бы жить в государстве, а для этого ему необходимо по­стоянно соотносить свое поведение с требованиями разу­ма и морали, во всем следовать мере и «золотой середи­не», избегая опасных крайностей в мыслях и поступках. Те же, кто живет вне права и законов, — это наихудшие из всех людей, использующие данную им природой ум­ственную силу дико и нечестиво, то есть в направлении, противоположном должному. Назначение человека — в разумном и моральном поведении, привычка к которому образуется в резуль­тате обретения не столько отвлеченных знаний, сколь­ко практического социального опыта. Если отвлечен­ные знания касаются самых общих положений, то опыт всегда конкретен. Когда судье приходится судить, а врачу лечить не человека вообще, а конкретного инди­вида, то это требует учета множества частных факто­ров и соответствующего практического опыта. Истин­ным гражданином является тот, кто рожден от свобод­ных родителей, воспитан, просвещен, добродетелен, рассудителен, способен властвовать над собой, подчи­няться воле государства, участвовать в народном собра­нии, суде и управлении. Его социальную роль Аристо­тель сравнивает с функциями моряка, чья задача — способствовать благополучному плаванию.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26

  • Типология государств как социальных организмов
  • Социальная несправедливость В
  • Антропосоциология