Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ббк 60. 5 Б 32 Бачинин В. А., Сандулов Ю. А. Б 32 История западной социологии




страница5/26
Дата09.07.2018
Размер4.76 Mb.
ТипУчебник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
75 • будет деформироваться и сжиматься под давлением внеш­них обстоятельств. Утратив свободу и способность вос­парять над миром, душа утратит связи с высшей реаль­ностью, впадет в полусонное состояние, из которого ее будет невозможно высвободить. Сократ чрезвычайно до­рожил способностью внимать голосу своего «даймона» и высоко ценил статус свободного мыслителя, чье духов­ное «я» постоянно пребывает в состоянии бодрствова­ния, всегда готово к энергичным интеллектуальным уси­лиям, штурмам самых сложных философских проблем. Вся сила философского дара Сократа ушла в устное слово. Он не писал ни трактатов, ни философских поэм, ни трагедий, ни диалогов. Если бы не два ученика Сокра­та, Ксенофонт и Платон, имевшие склонность к литера­турному творчеству и запечатлевшие некоторые беседы Сократа с согражданами, его имя вполне могло бы кануть в Лету. Несмотря на то, что о мыслителе и его взглядах принято судить по его сочинениям, в случае с Сократом приходится иметь дело с текстами, вторичными по отно­шению к его истинному кредо. Неведомо, каким было это кредо на самом деле, а известен лишь философ по имени Сократ, изображенный Ксенофонтом и Платоном. Диалогическая форма социальной коммуникации Для Сократа основным средством интеллектуально­го поиска стал живой, непосредственный диалог. Пред­ставлявший собой своеобразную микромодель культур­ного агона, диалог выглядел как состязание собеседни­ков, в котором сталкивались различные взгляды, мнения, позиции, совершался обмен знаниями, обнажались не­соответствия и противоречия в устоявшихся ранее пред­ставлениях. Сократ обладал умением доводить обнару­жившиеся в диалоге противоположные взгляды до не­посредственного столкновения. Заостряя противоречия, он уточнял смыслы понятий, выявлял новые содержа­тельные грани и оттенки. При этом он никогда не брал на себя роль оракула, изрекающего окончательные ис­тины. Для него диалог выступал как многоактная ин­теллектуальная драма, ценность которой была не в фи­нальной сцене развязки, а в том, что ей предшествует. 76 В процессе беседы обнаруживались различные смысловые аспекты обсуждаемой проблемы, между которыми отыс­кивались связи, устанавливались логические отношения, и в итоге возникало новое знание о предмете. Участие в этом поиске будило в Сократе азарт охотника и доставля­ло ему высшее наслаждение, степень которого станови­лась предельной, когда философу удавалось установить принадлежность выявленных смыслов к единому целому божественного Закона (Номоса). Появлялось не только новое знание, но и открывался факт его причастности к высшим нормативным и ценностным первоначалам бы­тия. Умея выявлять и активно использовать продуктив­ный потенциал интеллектуально-познавательного агона, Сократ был далек от того, чтобы присваивать себе его результаты и считать себя единоличным обладателем ис­тины. Он всегда признавал соавторство собеседника, сколь бы малым ни являлся его вклад. В отличие от Гераклита, державшегося намеренно обособленно, никого не впус­кавшего в свой духовный мир, не посвящавшего сограж­дан в свои интеллектуальные искания, Сократ был от­крыт для каждого и видел в диалогическом общении мощный фактор стимуляции творческого мышления. Сократ против софистов и киников Как некогда Солон занял-место ключевой фигуры в генезисе греческой правовой цивилизации, так Сократ ознаменовал поворотный пункт в развитии античного философско-правового сознания. Подобно афинскому Акрополю, увенчанному мраморным Парфеноном и сви­детельствующему о торжестве аполлоновского начала в культуре, учение Сократа, его личность и судьба гово­рят о возможности победы номоса над дисномией, апол-лонийства над дионисийством в сфере философского духа. Вряд ли было случайностью то обстоятельство, что имен­но с фронтона храма Аполлона, а не какого-либо иного бога, Сократ взял изречение, ставшее его жизненным девизом («Познай самого себя»). Ницше, отождествивший аполлонизм с рационализ­мом, назвал афинского мыслителя первым «теорети­ческим человеком» и увидел в Сократе первый симп­том упадка культуры. Он считал, что Сократ совершил 77 неоправданную подмену, поставив силу рассудочного зна­ния на место силы инстинкта. Будучи апологетом то­тальной дисномии, продолжателем линии, у начала ко­торой стояли греческие софисты и киники, Ницше, ко­нечно же, не мог быть союзником и единомышленником Сократа, этого открытого противника всех форм фило­софского имморализма. Философское дионисийство киников и софистов, их многочисленные попытки обосновать свое право на свобо­ду от каких-либо нормативных и ценностных ограниче­ний расшатывали нравственно-правовые устои в гречес­ких полисах. Их философия отклоняющегося поведения еще не имела под собой серьезных онтологически-космо­логических оснований (они появятся позднее, вместе с Эпикуром, который предпримет попытку обосновать «пра­во» атомов отклоняться в сторону от траектории, предпи­санной высшей необходимостью). Опасность деятельности софистов и киников состоя­ла в том, что их интеллектуальный дионисизм носил не сезонно-рекреационный характер, подобно праздне­ствам в честь бога Диониса, а имел вид целенаправлен­ных и систематических усилий, которые приносили больше вреда, чем пользы, поскольку деструктивных компонентов в них было несравнимо больше, чем кон­структивных. Но, как известно, действие способно рож­дать противодействие. Не потому ли среди греческих философов появилась грандиозная фигура гениального мыслителя, видевшего свое предназначение в том, что­бы служить не Дионису, а Аполлону, укрепляя фило­софскими средствами основы морали и правопорядка. В лице Сократа словно сам божественный аполлоновский номос восстал против безответственности софистов и бесстыдства киников. Онтология номоса Сократ утверждал, что существуют два типа основа­ний нравственно-правовой реальности — объективные, восходящие к космическим, божественным законам, и субъективные, связанные с познавательными способно­стями человеческого разума. Главенствующая роль при­надлежит божественному номосу, сосредоточившему в се- 78 бе абсолютные требования и непререкаемые запреты. Номос универсален; он сам себя определяет и служит главным ориентиром для всех социокультурных усилий человека. Эти взгляды Сократ воспринял от натурфило­софов. Греки представляли номос в качестве безличной силы, подчиняющей своей власти отношения между людьми и способной оберегать от разрушений все луч­шее и наиболее ценное, что имеется в человеческой жиз­ни. Гераклит, различавший номос божественный и но-мосы человеческие, утверждал, что последние питаются от первого, который все превозмогает и над всем вла­ствует. Человеческие номосы, по его словам, — это то, без чего нет и не может быть цивилизованной жизни, поэтому людям следует упорно и отважно сражаться за номос, как за свои стены. Для досократиков в одном ряду с номосом пребыва­ло понятие логоса. Они считали, что через логос до людей доводится смысл требований космоса. Логос вы­ступал смыслонесущим медиатором между человеком и мирозданием, говорил о том, как следует жить и что необходимо делать, чтобы высший порядок не нарушал­ся и чтобы мера организованности и гармоничности в мире не убывала. Являясь онтологически исходной се­мантической формулой упорядоченности, от которой производны смыслы, нормы и ценности человеческого существования, логос нес в себе базовые нормативные образцы, в соответствии с которыми должны строиться системы моральных и правовых предписаний. Далеко не все люди внемлют императивам логоса. Наиболее чутки к ним мудрецы-философы, видящие свой нрав­ственный долг в том, чтобы доводить до всех осталь­ных людей мысль о важности внимательного вслуши­вания в смыслы высших требований. Поскольку любое отклонение от требований логоса усугубляет дисгармо­нию бытия человека в мире, то каждое проявление свое­волия следует «гасить скорее, чем пожар». К сожале­нию, большинство людей с их младенчески слабым рас­судком получают лишь малую долю от разумности логоса. Потому в их жизни так мало гармонии и столь велик избыток зла в виде несчастий, страданий, поро­ков и преступлений. . 79 • Когда индивиды и государства действуют не в соот­ветствии с законом высшей справедливости, когда они глухи к взываниям логоса, космос поворачивается к ним своим грозным ликом: логос становится роком, беспо­щадно карающим виновных. Таким образом, логос за­нимал в античном сознании место рядом с номосом, вы­ступая противоположностью хаоса, дисномии, всех форм социального зла и несправедливости. Сократу была близ­ка натурфилософская идея логоса-номоса. Он ратовал за то, чтобы требования морали и законы государства соот­ветствовали призыву высшей справедливости, исходя­щему от логоса. В отличие от софистов, он был убежден в существовании всеобщих нравственных и естественно-правовых норм, имеющих не относительный, а абсолют­ный характер. В лице Сократа греческая цивилизация обнаружила способность к самоанализу своих фундаментальных он­тологических оснований. Более того, она нашла в его лице своего надежного защитника, который ни в мыс­лях, ни в делах никогда не отрывал себя и свою судьбу от судьбы породившего его афинского полиса. Весьма характерен в этом отношении заключительный этап жизни Сократа. Когда суд вынес философу смертный приговор, а друзья предложили ему организовать побег, Сократ возразил, что для него как гражданина суще­ствует безусловный долг, требующий подчиняться зако­нам государства. Нарушения гражданами законов чревато для полиса гибелью. Афинское государство не сможет существовать, если судебные решения, принимаемые в нем, не будут иметь силы. Поэтому надо либо переубедить государ­ство, либо исполнять то, что оно велит, а если оно к чему-то приговорит, нужно терпеть невозмутимо, будут ли это побои или оковы, пошлет ли оно на войну, на раны и смерть. Все нужно выполнить, ибо в этом заклю­чена справедливость. Нельзя отступать, уклоняться или бросать свое место в строю. И на войне, и в суде, и повсюду надо исполнять то, что велит Государство-Оте­чество. Демонстрировать же непослушание или, тем бо­лее, учинять насилие над матерью или над отцом, а тем паче над Отечеством — нечестиво. 80 Когнитивные основания человеческого номоса Сократ полагал, что божественный номос не может утвердиться в межчеловеческих отношениях сам со­бой. Нравственности и праву необходимы надежные ос­нования, которые пребывали бы в самом человеке, во внутренних структурах его духа. Индивид обязан про­являть встречную активность, иметь волю, желание и мужество двигаться по направлению к добру и справед­ливости. Для этого императивы божественного номоса должны пройти сквозь контролирующую инстанцию критической рефлексии, принять в индивидуальном сознании форму личных убеждений, обладающих не­преложной достоверностью. Человек должен быть уве­рен, что для него в жизни не существует иных путей, кроме того, чтобы всегда, при любых обстоятельствах следовать требованиям божественного номоса. Для Со­крата начальным пунктом, с которого открывался бы путь к подобному принятию, выступало знание. Он счи­тал, что, поскольку объективные, абсолютные и всеоб­щие нормы Су ществуют, то долг человека заключается в том, чтобы знать, во-первых, об их существовании, а во-вторых, о содержании заключенных в них требова­ний. Только тот, кто знает, что такое добродетель, за-конопослушание и справедливость, может быть в пол­ном смысле этих слов добродетельным, законопослуш­ным и справедливым. Знания такого рода представляют собой главное условие цивилизованного поведения. И на­против, незнание этих простых, но очень важных ве­щей чревато опасными проступками, пороками и пре­ступлениями. Зло гораздо чаще заявляет о себе в среде тех, кто не знает сути добра и справедливости, чем в среде знающих ее. Тирания, дисномия, вседозволенность гораздо быст­рее утверждаются среди темноты и невежества, чем в просвещенной среде. Сократ был убежден в том, что люди в своем большинстве не обладают врожденной пред­расположенностью к злу. А если они и творят его, то это происходит чаще всего по неведению. Кто невежествен, тот не в состоянии сделать правильный выбор в слож­ной жизненной ситуации. За неразумным выбором могут 81 • носледовать другие ошибочные шаги с роковыми, не­поправимыми последствиями. Тезис о том, что знание ведет к добродетели, а незна­ние ведет к порокам и преступлениям — образчик за­падной, европейской мудрости. Он не вписывается в биб­лейскую формулу ветхозаветного Екклезиаста, утверж­давшего, что во многом знании много печали. Сократ в данном случае выступает единомышленником Софокла, который в трагедии «Царь Эдип» высвечивает ту же идею о непосредственной связи между знанием (незна­нием) и добром (злом). Для обоих, драматурга и филосо­фа, преступник — человек, пребывающий в состоянии непонимания глубинных первооснов бытия, погружен­ный во тьму незнания. С ними солидарен Платон, утвер­ждавший, что знание прекрасно и способно управлять человеком. Все вместе они убеждены, что того, кто по­знал хорошее и плохое, ничто уже не заставит поступать иначе, чем велит знание. Мыслящий дух испытывает потребность знать глубинную суть тех норм,1 ценностей и смыслов, что составляют содержание нравственности и права. Задаваясь вопросами об их истинности, он скло­нен проверять их на достоверность и действенность. Проверки такого рода могут иметь как позитивно-кон­структивные цели, так и откровенно деструктивные, включая расшатывание и даже ниспровержение норм и законов. В этом, втором, направлении действовали со­фисты и киники, чьи интеллектуальные и практические усилия создавали в морально-правовом пространстве го­сударств-полисов очаги дисномии, распространяли на­строения неверия в целесообразность цивилизованного правопорядка. Интеллектуально-поисковая активность Сократа была направлена на иные предметы, чем у софистов и кини­ков. Он исследовал нравственно-правовые предписания, руководствуясь как познавательным интересом, так и стремлением доказать всем и каждому недопустимость отрыва единичного от всеобщего, частных интересов от интересов государственного целого. Гегель писал: «Со­крат выступает теперь с убеждением, что в настоящее время каждый должен сам заботиться о своей нравствен­ности; так он, Сократ, заботился о своей нравственности 82 с помощью сознания и размышления о себе, ища в своем сознании исчезнувшего в действительности всеобщего духа; так он помогал другим заботиться о своей нрав­ственности, пробуждая в них сознание, что они облада­ют в своих мыслях добром и истиною, то есть тем, что в действовании и знании есть само по себе сущее. Теперь люди больше уже не обладают последним непосредствен­но, а должны запасаться им, подобно тому как корабль должен делать запасы пресной воды, когда он направля­ется в такие места, где ее нет. Непосредственное больше уже не имеет силы, а должно оправдать себя пред мыс­лью» (Гегель Г. В. Лекции по истории философии. Кн. 2. Л., 1932. С. 55). Восстановление прочности нравственных устоев оз­начало для Сократа обращение к духовным резервам личности, к ее познавательным способностям, к социали­зирующему, культуросозидающему потенциалу знания как такового. Все человеческие знания Сократ подразде­лял на два типа. Первый — знания, которые позволяют человеку верно прогнозировать и удачно осуществлять житейски выгодные шаги. Из знаний такого рода скла­дывается индивидуальная рассудительность. Именно ею обладали софисты, пытавшиеся и в других развивать это свойство. Второй вид — знания, дающие человеку понимание высших жизненных ценностей. Социологемы номоса и дисномоса Для Сократа серьезная расшатанность общественных нравов была несомненной очевидностью. Распадалась былая всеобщность коллективно-родового духа, оседали и рушились устои прежнего, унаследованного от патри­архальной эпохи единения. То, что некогда было родо­вым «мы», теперь рассыпалось на множественность от­дельных «я». И чтобы удержать их в прежнем состоя­нии общей целостности, было уже недостаточно ни реликтовых психических формообразований, основан­ных на коллективном бессознательном, ни духовного потенциала общей для всех эллинов олимпийской мифо­логии и столь же общего гомеровского эпоса. Даже про­цессы активного законотворчества в греческих полисах не могли приостановить угасание духа солидарности, 83 поскольку апеллировали прежде всего к внешним соци­альным факторам, слабо затрагивая внутренние, мотива-ционные структуры индивидуального сознания. Для еди­ничного рассудка утратила прежнюю значимость всеобщ­ность божественного Закона. Роль ведущей движущей силы стала переходить к принципам частного интереса и субъективного разумения, прославляемым софистами. Для Сократа номос — это упорядоченность, соразмер­ность, законосообразность, способность к рациональной саморегуляции. Это мир, в котором индивидуальности обладают самосознанием, умеют владеть собой и способ­ны заблаговременно гасить опасные всплески разруши­тельных страстей. За номосом Сократу виделся светлый лик бога Аполлона, оберегающего мир гармонии, меры, порядка, морали и эвномии-благозакония. Номос и дис-номос были непосредственно связаны между собой, по­скольку номос возникал из архаического дисномоса. С утверждением законопорядка дисномос не исчезал на­совсем, а продолжал существовать в качестве возможно­сти, в виде грозящей опасности, подстерегающей мир и порядок. Эта подвижная антитеза составила пульсирую­щее начало морально-правовой мысли Сократа. ПЛАТОН: СОЦИАЛЬНАЯ СТАТИКА КАК ИДЕАЛ Платон (427-347 до н. э.) — крупнейший мыслитель античного мира. Уроженец Афин, он происходил из древ­него аристократического рода. Со стороны матери его предком был великий реформатор Солон. Одаренный от природы многими талантами, писал стихи и драмы, за­нимался музыкой и живописью, участвовал в Олимпий­ских играх и добивался побед. В 20-летнем возрасте ув­лекся философией и стал учеником Сократа. После суда и казни учителя покинул Афины на долгие годы. Вер­нувшись после странствий, открыл собственную школу. Расположенная в роще, посвященной мифическому ге­рою Академу, она получила название Академии и про­существовала почти тысячу лет, до 529 г., когда она была ликвидирована императором Юстинианом в разгар его гонений на язычество. 84 • Эпоха и личная судьба «Осевое время» позволило развернуться дарованиям Платона в полной мере. Ему удалось реализоваться как мыслителю, имевшему яркое метафизическое и социо­логическое воображение, обладавшему талантами ми-фотворца и поэта-драматурга. Из учения Платона, по сути, вышла вся последующая западная метафизика. В этом отношении симптоматично высказывание А. Уайт-хеда о том, что европейскую философию последующих веков можно рассматривать как подстрочный коммента­рий к Платону. Для Платона главной темой его размышлений выс­тупала жизнь человеческого духа в смутную переход­ную эпоху, когда совершался болезненный отрыв от ста­рых родовых корней, патриархальных традиций, распа­далась «связь времен» и требовались немалые духовные усилия для ее восстановления. Переходность его эпохи состояла еще и в том, что это был канун грядущих соци­ально-исторических потрясений: едва успевшая сложить­ся и укрепиться полисная система незаметно для себя входила в предкризисное состояние. Не за горами было македонское завоевание, а за ним и постепенный закат греческой цивилизации. Выступления софистов и кини­ков нагнетали предкатастрофические умонастроения и знаменовали «начало конца» целого культурного мира. На авансцену общественной жизни выдвинулся но­вый тип личности, обладающий ярко выраженной транс-грессивностью в виде бесцеремонной и неукротимой на­клонности к преодолению существующих нормативных ограничений как в практической, так и в духовной сфе­рах. Стремящаяся к свободному самоопределению, не страшащаяся никаких преград, имеющая развитую мо-тивационную сферу, склонная к независимому мышле­нию, трансгрессивная личность предпочитала самостоя­тельно решать, считаться ли ей с существующими тра­дициями, нормами, законами или же нет. Присущее ей страстное желание новизны обнаруживалось в готовнос­ти к мотивированным «переступаниям» границ допус­тимого и дозволенного, в необычайной дерзости творчес­ких порывов духа, а также в податливости влияниям «развратительных идей» софистов и циников. 85 Первичная нормативная реальность, сложившаяся ко времени Платона вместе с греческой полисной государ­ственностью, не замедлила обнаружить свои несовершен­ства. На фоне многих драматических социальных мета­морфоз и коллизий с особой остротой заявила о себе необ­ходимость в более эффективной регулятивной системе, которая смогла бы удерживать трансгрессивную личность от опасных шагов и противодействовать интеллектуаль­ному бесстыдству софистически-кинического характера. Это потребовало от Платона освоения огромного массива морально-правовой проблематики. И он, прямой потомок законодателя Солона, активно повел «мозговой штурм» корпуса этических и философско-правовых вопросов в своих грандиозных творениях «Государство» и «Законы». Йпечатляет своеобразие экзистенциального рисунка судьбы философа. На самом взлете жизни его поджидала личная трагедия, сопровождавшаяся судом, тюрьмой, каз­нью и тяжелейшими душевными потрясениями. Это были суд, тюремное заключение и смертная казнь его учителя Сократа, ставшего для него духовным отцом, которому впоследствии была уготована роль платоновского «alter ego» в диалогах ученика. После казни учителя Платон на длительное время покинул Афины, чтобы, спустя годы, вернуться в родной город фактически уже другим челове­ком с новыми взглядами, внутренне готовым к открытию «второй навигации», позволившей ему направить все силы духа на доказательство существования сверхчувственного мира бессмертных идей и, в первую очередь, идеи высшей справедливости. Сократ, видевший в своей смерти уход в другой мир, в иную жизнь, помог ученику в дальнейшем утвердиться в мысли, что лишь тот мир, в котором чело­век живет не телом, а духом, является главным, а та реальность, где приговаривают к смертной казни безвин­ных мудрецов, не может быть истинной, главенствую­щей, единственной. Потому непременно должен существо­вать иной, высший, идеальный мир, где справедливость не попирается, а господствует. Эту коллизию платоновской судьбы глубоко прочув­ствовал и объяснил Вл. Соловьев в своем очерке «Жиз­ненная драма Платона». Принцип двоемирия стал веду­щим в метафизике Платона. Его идеи-эйдосы предстали 86 как высшие ценности бытия, в которых сконцентриро­вано все лучшее, что имеет шанс осуществиться в бытии природы, человека, государства и цивилизации. Идеалы порядка, меры, гармонии, совершенства, наивысшего бла­га, всеобщей справедливости оказались сфокусированы в платоновских эйдосах в предельной степени, а исходя­щие от них формообразующие первопринципы обнару­жили способность служить источниками надежд на то, что у земного мира имеется возможность быть не самым несовершенным. Более того, идеи у Платона выступили своеобразным метафизическим гарантом того, что злу никогда не удастся целиком подчинить себе мир и пре­вратить его в беспросветное гнездилище пороков, пре­ступлений и страданий. Платону удалось органично соединить предельную от­влеченность его исходных метафизических первопринци-пов с глубокой личной окрашенностью своих философ­ских построений благодаря в первую очередь фигуре Со­крата, которая оказалась в центре всего последующего платоновского творчества. У философа были основания воспринимать казнь учителя как смерть одной из важней­ших ипостасей собственного духовного «я», и эта утрата породила желание воскресить Сократа, сделав его своим философским двойником. Под сенью воспоминаний о смерт­ной казни, совершенной почти что над ним самим, про­шла вся последующая жизнь Платона. Отождествив себя со своим главным героем, Платон оставил миру сдвоенное литературно-философское целое учителя и ученика. Мож­но, вероятно, говорить о том, что через сочинения велико­го метафизика потомкам стало известно учение одного мыслителя с двойным именем Сократа-Платона.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

  • Диалогическая форма социальной коммуникации
  • Сократ против софистов и киников
  • Онтология номоса
  • Социологемы номоса и дисномоса
  • ПЛАТОН: СОЦИАЛЬНАЯ СТАТИКА КАК ИДЕАЛ