Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ббк 60. 5 Б 32 Бачинин В. А., Сандулов Ю. А. Б 32 История западной социологии




страница4/26
Дата09.07.2018
Размер4.76 Mb.
ТипУчебник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
РАЗДЕЛ ВТОРОЙ ЭПОХА КЛАССИКИ: ПРЕДЫСТОРИЯ ЗАПАДНОЙ СОЦИОЛОГИИ 5 СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ИДЕИ АНТИЧНОГО ДОХРИСТИАНСКОГО МИРА СОФИСТЫ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АНОМИЯ КАК МЕТОД СОЦИАЛЬНОГО ПОЗНАНИЯ древнегреческие философы Протагор, Горгий, Гип-пий, Продик, Антифонт и др. называли себя учи-II ну телями мудрости (софистами) и обучали искусно шип дискутировать и добиваться победы в спорах. Формула интеллектуальной аномии (беззакония) Учителя мудрости, странствовавшие по городам Эл­лады, бравшиеся за обучение всех желающих любым наукам, в том числе математике, грамматике, поэтике, риторике, сумели придать философским знаниям доста­точно приземленный, прагматически ориентированный характер. Два обстоятельства обращают на себя внима­ние в выступлениях софистов. Первое — это дух диони-сийного буйства, проявлявшийся в том, что высказыва­ния софистов осуществляли на глазах публики неверо­ятные разрушения. В обычные слова как будто вселялся некий демон, сокрушавший древние традиции, привыч­ные нормы, устоявшиеся смыслы, общепризнанные за­коны и авторитеты. Сокрушив все нормативные, ценностные и смысло­вые структуры, софист мог тут же, в присутствии потря­сенных и растерянных слушателей выстроить новую смысловую структуру любой конфигурации. Это интел­лектуальное дионисийство воспринималось большин­ством публики вполне благосклонно и даже с восторгом, поскольку отвечало глубинной сути греческого духа, ко- 64 торому Дионис, бог буйства и разрушений, был столь же близок, как и Аполлон, бог порядка и гармонии. Софисты умели облекать интеллектуальное дионисий-ство в изящные формы изысканной риторики. В отличие от строгого дорического духа натурфилософии, пренебре­гавшей каким бы то ни было украшательством, софисти­ка явилась своеобразным воплощением ионийского сти­ля, ценящего красоту и изящество внешней формы. Тре­бования риторического искусства, вторгшиеся в философию благодаря софистам, были, по сути, не чем иным, как трансформацией ионийского начала, ценящего не столько смысл философствования, сколько его форму. Еще один фактор, способствовавший привлечению общего внимания к софистам, связан с характером соци­ально-правовой системы и, в частности, с тем обстоя­тельством, что судебные процессы в греческих полисах не предполагали присутствия официальных защитни­ков и обвинителей. Истцы и ответчики должны были сами отстаивать свои права и доказывать собственную правоту в открытых дебатах перед судьями. На суде возникала атмосфера словесного агона, где каждая из сторон страстно желала победы и стремилась использо­вать все приемлемые обстановкой суда языковые, логи­ческие и риторические ресурсы. Платон свидетельство­вал о том, что «в судах решительно никому нет никако­го дела до истины, важна только убедительность». Все это порождало повышенный интерес к ремеслу софис­тов, у которых можно было научиться искусству словес­ных поединков, мастерству дерзких нападок и хитроум­ных защит. Уроки софистов, которые умели с виртуозностью фо­кусников доказать, что черное — это белое, добро — это зло, мир — это война и т. д., были далеки от соответ­ствия общепринятым нравственным критериям. Они про­изводили двойственное впечатление, суть которого хо­рошо передавала одна из басен Эзопа. В ней говорилось о козлоногом сатире, который увидел, как крестьянин холодным зимним днем согревал дыханием свои озяб­шие руки. Затем сатир оказался у крестьянина в гостях и там ему представилась сходная по виду, но противопо­ложная по смыслу сцена: хозяин дул на горячую пищу, 65 чтобы остудить ее. Вывод сатира оказался не лишенным глубокомыслия: «Я не могу быть другом того, кто дыха- . нием и греет, и охлаждает; это доказательство двуличия | и лживости человеческой натуры». Софисты, которые ] при помощи одних и тех же слов строили и разрушали, ] отыскивали истину и прятали ее, превозносили благо и I справедливость и растаптывали их, демонстрировали не J наивное, естественно-бессознательное двуличие, а наме- | ренное коварство человеческого рассудка, опасное для S устоев цивилизованности и культуры. Амбивалентность софистики имела несколько раз­личных проявлений, но самое разительное из них — это сочетание творческого духа с духом разрушения. Энер­гичная, сильная мысль Протагора, Горгия, Гиппия, Про-дика, вооруженная мастерством логической аргумента­ции, обладала огромным созидательным потенциалом. В отрывках тех сочинений, которые дошли до нас, в сохранившихся цитатах очевидно присутствие интеллек­туального блеска. И если бы целевые причины их дея­тельности были непосредственно причастны к идеалам общественного блага и справедливости, имена этих мыс­лителей вполне могли бы стоять в одном ряду с именами Сократа, Платона и Аристотеля. Но целевая детермина­ция здесь была иного рода: софистов не интересовали возвышенные общественные идеалы, их манили богат­ство, популярность, выгода. Дух властолюбия Самой крупной мишенью для софистов служили абсо­лютные ценности и нормы бытия. Заповедный мир долж­ного с его возвышенными идеалами, незыблемыми зако­нами, традициями, канонами служил для них примерно тем же, чем является для искусного охотника лес, пол­ный дичи. Обуреваемые непомерной гордыней, которая позднее будет оцениваться христианством как главный из семи смертных грехов, они легко переступали черту запретного. В сущности, софисты жаждали власти. Их прельщала перспектива господства над умами современ­ников. Им нравилось манипулировать их мнениями, об­ращаться с ними, как с марионетками, послушно устрем­лявшимися в своих суждениях туда, куда направляла их 66 коварная логика софистов. У этой формы господства был особый, изощренный вкус. Надо было быть социальным гурманом, честолюбцем и властолюбцем, чтобы открыто пренебрегать возможностями обычной политической ка­рьеры и использовать свои дарования в столь неординар­ном направлении. Но для того, чтобы присвоить себе власть над умами людей, необходимо было освободить их от власти привычных представлений, от диктата укоренив­шихся в их сознании нормативных и ценностных стерео­типов. Дух, переведенный в анормативное состояние, ут­ративший традиционные ориентиры, превращался в слеп­ца, нуждающегося в поводыре. И здесь-то софист и начинал ощущать всю меру своего господства над душой, в которой разрушены абсолюты и которую можно было „треперь вести в любом направлении, безраздельно властвуя !над ней и наслаждаясь этой властью. Античное «богоубийство» ^ Обычно самой крупной заслугой софистов считают фор-,,мулировку Протагором знаменитого тезиса о человеке . ^как мере всех вещей. Этот принцип действительно резко ^зменил ценностную доминанту и смысловую направлен­ность греческой философии: она из «натуродоминантной» превратилась в «антроподоминантную». Философы поня­ли, что они вправе смотреть на мир с точки зрения чело­веческих интересов, с позиций живого, конкретного ин­дивида. Изменилась точка отсчета в ценностной иерар­хии, изменился весь строй и тон философствования. Если прежде «мера всех вещей» имела сверхличный характер и восходила к древним богам, божественным законам, вселенскому Логосу, то теперь она оказалась низведена с небес. Лики богов утратили свой грозный облик, автори­тет их начал колебаться в свете рассуждений софистов. Когда Протагор во всеуслышание заявил, что он не знает, существуют боги или нет, поскольку ему мешают два препятствия — темнота вопроса и краткость человечес­кой жизни, — за этими словами крылось не чистосерде­чие оказавшегося в тупике мыслителя, а хитрость прита­ившегося охотника, прицеливающегося в свою жертву. Гораздо откровеннее был другой софист, Критий, который прямо, в открытую намеревался совершить I• 67 • «богоубийство», заявив, что боги — это не более, чем выдумка людей, что их не было в прошлом и нет в настоящем. Законодателям в давние времена понадоби­лось придумать богов и наделить их свойствами над­смотрщиков за поведением людей, чтобы облегчить себе труд по управлению подданными. В своей трагедии «Си­зиф» Критий рассуждал о том, что в глубокой древнос­ти, когда еще не было юридических законов, среди лю­дей царило право сильного. Чтобы воспрепятствовать разгулу насилия, были созданы законы, устанавливав­шие наказания за различные проступки и преступле­ния. Но это не помогло, и злодеяния не прекратились, а приобрели лишь более скрытый характер. И вот тогда пришлось придумать богов, предназначение которых состояло в том, чтобы обуздать человеческое злонравие. Для своевременного пресечения злодейств боги изобра­жались вездесущими, всезнающими, всевидящими, про­никающими даже в человеческие помыслы, так что от них было уже невозможно скрыть преступные намере­ния. Признав существование богов, люди оказались плен­никами собственного изобретения. Многие и по сей день являются рабами иллюзорной уверенности, будто над ними есть высшие силы, но на самом же деле истина состоит в том, что не боги, а человек — настоящий хозя­ин своей жизни. Ему принадлежит право самостоятель­но решать, как ему жить и куда направлять свои силы — на добро или на зло. Трезвый и даже циничный рационализм софистов в их оценках традиционных абсолютов был нацелен на расчистку интеллектуального пространства от норматив­ных заграждений. Создавались предпосылки для того, чтобы социально-философская мысль, освободившаяся от религиозных ограничений и нравственных привязан­ностей, могла беспрепятственно бесчинствовать в атмос­фере созданной ею интеллектуальной вседозволенности. Массовое сознание, интуитивно ощущавшее опасность софистики, временами довольно резко реагировало на подобный негативизм. Так, сочинения Протагора были публично сожжены на городской площади Афин, а сам он был приговорен к смертной казни и вынужден был спасаться бегством. 68 У истоков антроподицеи Предприняв попытку обесценить мифологические традиции и разрушить религиозные абсолюты, софисты получили возможность поставить в центр миропорядка человека. В истории мировой культуры это была первая форма антропоцентризма. Индивидуальное «я», выде­лившись из родового «мы», устремилось в своем транс­грессивном порыве вперед, к новым рубежам самоутвер­ждения, пока не достигло ценностно-смыслового преде­ла, дальше которого двигаться было уже некуда. Таковым оказался протагоровский антропоцентризм, возносящий человека над миром, ставящий его выше традиционных нормативных ограничений, несущий в себе идею автоно­мии человеческого духа, который совершил дерзкий акт по присвоению себе права произвольной расстановки цен­ностных ориентиров и нормативных акцентов. Его транс-грессивность несла в себе, наряду с известной долей ин­теллектуального авантюризма, также и рациональные начала. Так, Протагор справедливо утверждал, что у человека всегда имеется возможность высказать о лю­бом предмете два противоположных мнения, чему спо­собствуют следующие обстоятельства: любая вещь внутренне противоречива и тем са­ мым позволяет обращать внимание то на одни ее свой­ ства, то на другие, противоположные по характеру; мнения людей о конкретном предмете могут быть различными в силу естественных расхождений вкусов и взглядов. Из этого следовал вывод: если предметы внутренне неоднозначны, а люди различны и их мнения о вещах далеки от единообразия, то не может быть и речи о существовании объективной истины. Любое знание о чем бы то ни было — это образчик противоречия, поскольку 1оно выражает действительность, будучи не в состоянии see выразить; оно передает истину, будучи не в силах ее передать. Отсюда любая истина имеет все основания быть одновременно и ложью. В лице софистов человек впервые обнаружил беспре­дельные возможности языка, удивительную гибкость и многозначность понятий, способность выстраивать и оп­ровергать любые доводы и сразу же начал применять 69 свои открытия на практике, нанеся тем самым знач тельный урон делу поиска истины. Так, Горгий сформ5 лировал несколько принципиально важных положений! ничто не существует; если что-либо и существует, то не может быть по-| знано; если нечто и может быть познано, то эти знания | нельзя ни выразить, ни передать кому-либо. Таким образом, открывался путь не только к «бого-j убийству», но и к «убийству» истины. Та же участь г поджидала общее благо и справедливость. Горгию была близка мысль о том, что мы живем в мире не истин, а мнений, которые по-своему первичны в общественных оценках этических и правовых вопросов. Но поскольку у каждого имеется свое, особое мнение, то у людей нет почвы для единства взглядов, формирования общих для всех, универсальных подходов к морально-правовым яв­лениям. В своей речи в защиту Елены Прекрасной, из-за которой, согласно древним мифам, началась Троянская война, Горгий блестяще оправдал виновницу гибели Трои. Согласно его версии, Елену толкнули на путь невернос­ти, во-первых, воля могущественных богов Олимпа, во-вторых, энергичные притязания Париса и, в-треть­их, беспощадный Эрос, а сама она при этом оставалась чистой и ни в чем не повинной. Аналогичным образом софисты могли оправдать любой неблаговидный посту­пок и даже преступление. Для этого достаточно было лишь сослаться на неодолимую силу внешних обстоя­тельств, исключить из поля зрения проблему личностной мотивации, и тогда человек освобождался от ответствен­ности за содеянное и представал в роли несчастной жер­твы надличных сил. Софисты обучали всех желающих навыкам использования этого стереотипа для оправда­ния своих поступков как в обычных, повседневных ситуа­циях, так и в условиях судебных разбирательств. Апология свободы Софисты настаивали на отсутствии универсальных, общеобязательных нравственных требований и право­вых норм. Акцентируя внимание на праве человека иметь субъективное мнение по всем вопросам, они трактовали 70 социокультурную нормативность как нечто необязатель­ное. Их субъективизм оборачивался открытым пренеб­режением традиционными запретами, воинствующим не­гативизмом, откровенным имморализмом, различными формами вседозволенности. Свобода как ценность, вкус которой впервые начал ощущать человек «осевого вре­мени», не успев получить всестороннего философского, этического, юридического обоснования, была перехва­чена софистами и заменена ее темным двойником — дерз­ким, имморальным своеволием. Совершив эту коварную подмену, софисты продемонстрировали разрушительный потенциал своего учения, которое, подобно тарану, ста­ло разбивать пока еще достаточно хрупкие цивилизаци-онные и культурные структуры античного социума, рас­шатывать его нравственно-правовые устои. Интеллектуально-логическая вседозволенность ока­залась чем-то вроде опасного оружия, оказавшегося в руках бесшабашного подростка, лишенного зрелого мо­рально-правового сознания. Софисты с их изворотли­вым хитроумием, азартом и упоением впадали в поисти­не дионисийные восторги, буйствуя и разрушая оружи­ем логических софизмов все, что попадалось им на пути. Интеллектуальный цинизм позволял им выворачивать наизнанку любые очевидности, низвергать любые абсо­люты, опрокидывать все общепринятые, традиционные запреты. Намеренно совершаемые логические подмены вводили в заблуждение слушателей, позволяли навязы­вать им любое, выгодное для софиста мнение. Широкая образованность, значительный жизненный опыт, оратор­ское мастерство позволяли им легко достигать постав­ленных целей. Открытие софистики можно приравнять к изобрете­нию людьми такого оружия, как лук и стрелы. Некогда возможность точного попадания в цель, удаленность от противника на безопасное расстояние радикально изме­нили условия охоты и войны. Софистика изменила ис­ходные условия вербального общения, предоставив сто­ронам возможность пользоваться мощным оружием на­падения и защиты. Обладая имморальной природой, как и подобает любому оружию, она заняла прочное место в арсенале средств социальной борьбы. • 71 • Имморализм как отрицание справедливости Стихийно возникший в античном мире плюрализм философских идей и учений открывал перед каждым гражданином греческого полиса возможность занять лю­бую из существующих мировоззренческих позиций или же сформулировать, обосновать собственную. Подобная «демократия» в сфере философии допускала существо­вание и негативистски ориентированных точек зрения, исполненных иронии, скепсиса и высокомерного пре­восходства по отношению к общепринятым ценностям и нормам. Они были удобны для хитроумных прагмати­ков, готовых ради собственной выгоды пренебречь всем, чем угодно. В их лице софисты получили ощутимую социальную поддержку. В последующие века ее свой­ства высоко ценились и активно использовались в поли­тической и судебно-процессуальной сферах. Риторические экзерсисы софистов имели спрос и сво­их заказчиков. Однако большинство греков, имевших здравый смысл и здоровое чувство социального самосох­ранения, интуитивно ощущали опасность, исходящую от софистов. Их смущало отсутствие положительно ори­ентированного долженствования и негативное отноше­ние к общепринятым представлениям о благе и справед­ливости. Так, Антифонт рассуждал: «Справедливость зак­лючается в том, чтобы не нарушать закона государства, в котором состоишь гражданином. Так, человек будет извлекать для себя наибольше пользы из применения справедливости, если он в присутствии свидетелей ста­нет соблюдать законы, высоко их чтя, оставаясь же нае­дине, без свидетелей, будет следовать законам природы. Ибо предписания законов произвольны, искусственны, веления же природы необходимы... Вообще же рассмот­рение этих вопросов приводит к выводу, что многие пред­писания, признаваемые справедливыми по закону, враж­дебны природе человека... Что же касается полезных вещей, то те из них, которые установлены в качестве полезных законами, суть оковы для человеческой приро­ды, те же, которые определены природой, приносят чело­веку свободу» (Антология мировой философии. М., 1969, Т. 1. С. 320-321). 72 Противопоставление естественных и социальных за­конов позволило Антифонту приуменьшить значимость последних требований природной необходимости. Прак­тика соблюдения социальных законов во имя утвержде­ния справедливости изображена им как тяжкое бремя, лежащее на человеке. И напротив, подчиненность есте­ственным законам выглядит как вход в царство свобо­ды, т. е. все переворачивается с ног на голову: диктат естественной необходимости отождествляется со свобо­дой. С подобным отождествлением можно согласиться только в том случае, если позволительно поставить че­ловека в один ряд с тиграми, волками и обезьянами и считать их обладателями истинной свободы. Но посколь­ку решиться на подобный шаг оказалось затруднитель­но даже софисту, то Антифонт предложил путь двоеду­шия и лицемерия: пользоваться социальными масками, изображать из себя радетелей законов и справедливости там, где нет других возможностей. Во всех же иных случаях можно существовать без маски, быть самим со­бой, оставаться таким, каким тебя сотворила природа, и действовать по ее законам, невзирая на нормы морали и права, созданные цивилизацией и культурой. Аналогичным деструктивным духом пронизаны рас­суждения о справедливости софиста Калликла. По его уверениям, равенство противоречит естественному ходу дел, самой природе вещей и, напротив, неравенство вполне соответствует естественным законам и потому должно считаться справедливым. «Обычай объявляет несправед­ливым и постыдным стремление подняться над толпою, — утверждает Калликл в диалоге Платона «Горгий», — и это зовется у людей несправедливостью. Но сама приро­да, я думаю, провозглашает, что это справедливо — ког­да лучший выше худшего и сильный выше слабого. Что это так, видно во всем и повсюду, и у животных, и у людей, — если взглянуть на города и народы в целом, — видно, что признак справедливости таков: сильный по­велевает слабым и стоит выше слабого. По какому пра­ву Ксеркс двинулся походом на Грецию, а его отец — на скифов (Таких примеров можно привести без чис­ла!) Подобные люди, думаю я, действуют в согласии с самою природою права и — клянусь Зевсом! — в согласии • 73 • с законом самой природы, хотя он может и не совпадать с тем законом, какой устанавливаем мы и по какому стараемся вылепить самых лучших и решительных сре­ди нас. Мы берем их в детстве, словно львят, и прируча­ем заклинаньями и ворожбою, внушая, что все должны быть равны и что именно это прекрасно и справедливо. Но если появится человек, достаточно одаренный при­родою, чтобы разбить и стряхнуть с себя все оковы, я уверен: он освободится, он втопчет к грязь наши писа­ния, и волшебство, и чародейство, и все противные при­роде законы, и, воспрянув, явится перед нами влады­кою, бывший наш раб, — вот тогда-то и просияет спра­ведливость природы» (Платон. Сочинения. Т. 1. М., 1968. С. 308). Эта тирада, выдающая кулачное право сильных за апологию справедливости, звучит почти в духе Ницше и выглядит чуть ли не пророчеством о при­шествии сверхчеловека, который отбросит священные скрижали религиозных запретов, отмахнется от всех социальных ограничений, явит себя зверем в человечес­ком облике. Для Калликла естественное право сводится к возможности грубого насилия по отношению к более слабым. Этим исчерпывается вся суть права, которое предстает в виде неправа, а справедливость обнаружива­ет все признаки несправедливости. В идеях софистов присутствуют зерна будущих докт­рин имморализма и правового нигилизма. То, что у них было едва лишь намечено, обретет в эпоху Возрождения и в новое время масштабы развернутых, полнокровных концепций макиавеллистического, анархического и ниц­шеанского толка. СОКРАТ: ФИЛОСОФСКО-ЭТИЧЕСКАЯ АПОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНОГО ПОРЯДКА Сократ (469—399 до Р. X.) — великий древнегречес­кий мыслитель. Он родился в Афинах, в семье камено­теса-скульптора и повитухи. Возмужав, он унаследовал профессию отца, но в сорокалетнем возрасте почувство­вал неодолимое желание заняться философией, в резуль­тате чего все прочие жизненные интересы отодвинулись для него далеко на задний план. Забросив домашние •74 дела, Сократ стал проводить большую часть времени в философских беседах-диспутах с афинскими интеллек­туалами. Обладая сильным умом, талантом красноре­чия и ярко выраженным познавательным интересом, он утвердился в мысли, что в живом философствовании заключается его истинное жизненное предназначение. «Меня Бог поставил в строй и обязал заниматься фило­софией, испытуя себя и людей», — говорил он о себе. Будучи ироничным и принципиальным диспутантом, беспощадным к таким человеческим порокам, как лице­мерие, тупоумие, корыстолюбие, Сократ приобрел себе немало недругов среди афинских обывателей. В конеч­ном счете трое из них написали совместный донос, в котором требовали, чтобы Сократ, будто бы не призна­вавший богов и развращавший своими речами молодежь, был приговорен к смертной казни. Афинский суд, состо­явший из пятисот присяжных, рассмотрел дело Сократа и посредством голосования вынес ему смертный приго­вор. Спустя некоторое время, Сократ, отказавшийся от побега, который ему хотели организовать друзья, выпил чашу с ядом. Внутри эмпирической личности Сократа, обычного афинянина, толстого, лысого, курносого, обремененного семьей, существовало метафизическое «я», которое сам Сократ называл «даймоном», «гением» или внутренним голосом. На суде он говорил, что всегда повиновался тем советам, которые давал ему «даймон». Так, внутренний голос некогда предостерег Сократа от занятий государ­ственными делами. И философ имел впоследствии много возможностей, чтобы убедиться в правоте «даймона», в том, что если б не послушался, то давно бы уже погиб, не принеся пользы ни себе, ни Афинам. Обычному чело­веку невозможно уцелеть, говоря властям о несправед­ливости и беззакониях, творимых государством. Тот, кто действительно ратует за нечто благое, должен оста­ваться частным лицом. Только так можно сохранить духовную свободу и возможность поиска истины. В про­тивном случае философу легко потерять себя. Душа того, кто с головой окунется в политическую жизнь, не будет поспевать за сменой внешних впечатлений. Чуж­дые ей требования станут раздирать ее на части. Она
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

  • СОФИСТЫ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АНОМИЯ КАК МЕТОД СОЦИАЛЬНОГО ПОЗНАНИЯ
  • Формула интеллектуальной аномии (беззакония)
  • Дух властолюбия
  • Античное «богоубийство»
  • Апология свободы
  • 1969, Т. 1. С. 320-321). 72
  • СОКРАТ: ФИЛОСОФСКО-ЭТИЧЕСКАЯ АПОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНОГО ПОРЯДКА