Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Б. М. Носик русский XX век на кладбище под Парижем




страница9/40
Дата10.04.2018
Размер6.08 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   40
Гакен Николай Александрович, general, 11.04.1865—5.04.1944 Гакен (урожд. Старикова) Ольга Николаевна, 2.05.1870—19.04.1944 В своем мемуарном «Синодике» священник Русского дома о. Борис Старк рассказывает о трогательной любви и смерти супругов Гакенов, живших на втором этаже (или «во втором этаже») старческого дома: «Она уж давно лежала больной, а муж неизменно приходил в церковь с клетчатым пледом на плечах, как английский лорд. Они были чрезвычайно дружны, и, видя, как жена постепенно угасает, генерал заранее страдал, как он останется без жены. Их трогательная взаимная любовь напоминала старосветских помещиков... Как-то, когда больной старушке было особенно плохо, после моего посещения муж вышел в коридор и со слезами стал говорить мне, что вот она уже без сознания, скоро умрет, и он не видит, как может быть без нее. Я подбодрил его, как мог. На другое утро, приехав в Русский дом, я увидел свет в покойницкой и спросил, кто умер. Мне ответили: «Гакен». Ну, этого можно было ждать, еще вчера она была так плоха... «Да нет! Умерла не она, а внезапно умер сам генерал...» Это было совершенно невероятно. Ничего, кроме подавленного состояния, не предвещало скорую смерть. Комната Гакенов находилась почти над самой домовой церковью, но старушка была без сознания и не слышала ни отпевания мужа, ни то, как его выносили из храма почти из-под ее окон. Так Господь пожалел этих достойных супругов и не дал фактически ни одному пережить другого. Лежат они в одной могиле». (Вы, наверное, отметили, что Ольга Николаевна пережила мужа на две недели.) Галахов Николай Павлович, губернатор Витебска, 1855—1936 Галахова (ур. Шеншина) Ольга Васильевна, 1862—1947 Галахова (ур. Вырубова) Мария, 1885—1941 Галахов Александр Николаевич, 1884—1928 Галахов Николай Александрович, 1911—1965 Галахова Кира Николаевна, 1886—1967 Со своими родственниками, которые покоятся в этой могиле, знакомил меня мой старый парижский знакомый Николай Васильевич Вырубов. Мы сидели в его элегантном, просторном, увешанном картинами кабинете на авеню Иены и говорили о тех, кто давно уже довольствуется тесным коммунальным прибежищем на русском кладбище. Галаховы были родней Вырубову со стороны его матушки, урожденной Галаховой. — Вы, наверное, заметили, — сказал Вырубов, — как мало воображения было у девушек из нашей семьи: девицы Галаховы выходили замуж за Вырубовых, а девицы Вырубовы — за Галаховых... — Но это происходило только в двух-трех последних поколениях, вот ведь Ваш дедушка... Николай Васильевич признал, что мое глубокомысленное наблюдение было верным. Его дедушка с материнской стороны Николай Павлович Галахов (который был не только витебским, но и орлов­ским губернатором, а также камергером Высочайшего двора) женился на девице Ольге Васильевне Шеншиной, которая приходилась племянницей поэту Шеншину-Фету, а также племянницей писателю Ивану Тургеневу. Таким образом, тургеневское имение Спасское-Лутовиново досталось сестрам Галаховым (Марии и Кире), и Николай Васильевич Вырубов провел там детство. — Сейчас там музей, — сказал мне Николай Васильевич, вполне признающий справедливость такого устройства... Сын Николая Павловича и Ольги Васильевны (то есть дядя Николая Васильевича по матери) Александр Николаевич Галахов был ротмистром конного Кабардинского полка Дикой дивизии. Здесь же похоронен его сын Николай Александрович, чей век был не слишком долог... Галич (Гинзбург) Александр Аркадьевич, 19.10.1919—28.07.1977 Я знал этого милого, обаятельного, красивого и талантливого человека в Москве в «звездный час» его судьбы — в конце 60-х —начале 70-х, незадолго до его эмиграции. Но уверен, что это мое короткое знакомство с ним ничего не прибавило к тому, что я знал о нем раньше, заочно. Ибо хотя я и успел за этот год оценить его доброту и терпимость, его обаяние, его блестящую речь, его пение в узком, интимном кругу, это «реальное» общение дало мне все же меньше эмоций, чем сотни часов, проведенных у магнитофона, бесконечно певшего его голосом, чем это мое общение один на один с «настоящим» Галичем, или даже встречи на улице с «его» героями (и особенно — его героинями: они были все очень трогательными), чем обнаружение в своей собственной речи «его» неотвязной лексики. Мне кажется, в жизни его тогда произошло чудо. Конечно, еще и раньше 60-х он был московский писатель, известный драматург, процветающий кинодраматург, лауреат и так далее, и даже в 30-е годы (как рассказывал мне один друг, его одноклассник) он уже был красивый, артистичный московский мальчик Саша Гинзбург, но он еще не был тогда Галичем. Конечно, он что-то декламировал, что-то писал (пьеса «Вас вызывает Таймыр», написанная вместе с К. Ф. Исаевым, и еще десяток пьес, сценарий «Верные друзья» и еще две дюжины сценариев), что-то ставил где-то, даже пел что-то, но все это было ненастоящее, вернее, такое, как у всех, или почти как у всех, может, чуть лучше или чуть честнее — и пьесы, и сценарии, и стихи... Но в конце 60-х годов он вдруг запел свое, совсем свое (он говорил мне, что это другое началось с «Милиционерши Леночки»), и Москва словно сошла с ума. Через несколько лет после блистательного Окуджавы появился в России новый прекрасный «бард», другой, конечно, но тоже замечательный — остроумный, злой, добрый, трогательный, лиричный... «Облака плывут, облака...» И вот помню, как у нас в сценарной студии при московском Доме кино объявили, что со следующей недели курс у нас будет вести не А. Гребнев, а Галич, тот самый Галич... Пришла наконец следующая, долгожданная неделя, и он вошел в класс... Я испытал шок... Я даже не знаю, чего я ждал. Что войдет обглоданный тундрой (той, что он «кайлом ковырял») зек с железными зубами Не знаю: я его никогда не видел. Вошел красивый усатый человек в замше, с трубкой, пахнущий дорогим табаком, дорогим коньяком и одеколоном... И я понял, что он был еще какой-нибудь год тому назад просто преуспевающий драматург, просто богатый сценарист (сколько их!) — но вот Господь избрал именно его, чтобы он все это нам рассказал, напел то, что он поет, Господь дал ему талант, послал его к нам, а нас к нему, чтоб мы слушали, открыв рот, боясь проронить слово... Это был его звездный час — он больше не повторился. В тот год мы летали вмести с ним в Ленинград, во Фрунзе, мы много общались — его нельзя было не любить, несмотря на его киношные замашки, на смешное и симпатичное (оно ему шло) пижонство... Он слетал тогда в Новосибирский научный городок, где ему присудили премию (не нобелевскую, но свою, молодежно-интеллигентскую) — слава его была в зените. И вдруг какой-то высокий цековский чин услышал у себя дома его песни (младшее поколение новой партийной знати тоже под них «балдело») — и поднялся скандал. Галича исключили из Союза кинематографистов. Коммунистический тиран и его органы зашевелились: было страшно. Робкий от природы, я все же позвонил ему в тот вечер. Какая-то женщина сказала, что учитель не подходит, но спросила, что я хочу ему передать. Я сказал, что мы его любим и чтоб он наплевал на «их кино» и на «их союз». Позднее я прочитал у Раисы Орловой, что это она отвечала на звонки в тот вечер и записывала имена звонивших... Галич уехал в эмиграцию, в Париж. Он любил этот город, его улицы и кафе. Он выступал здесь по радио, он ездил на гастроли, он ни в чем не нуждался, кроме обмирающих от восторга залов и кухонь — в Москве, в Новосибирске... Он даже выпустил сборник стихов... Но его «звездный час» больше не повторился... Вернее, новая слава пришла к нему, но это было уже в конце восьмидесятых, в «перестройку». Его тогда уже не было в живых. Он погиб нелепо и случайно. А может, и не случайно... И то, что мир наш пустеет с годами, с возрастом поколения, это тоже не случайно. Галич ведь и сам давно жаловался под перебор гитары: «Уходят друзья и уходят друзья... в осенние дни и в весенние дни...». Он ушел в неурочный декабрьский день 1977 года. В Париже, где и декабря-то настоящего не бывает. Как на десятках эмигрантских могил, на его надгробье евангельский текст: «Блаженны изгнанные за правду...». Господи, прости и гонителям тоже, бо не ведали, что творят... Супруга его прожила еще десяток лет в Париже. Я встречал ее в русской библиотеке — одинокую, потерянную... Гарина (урожд. Вонковская) Софья Дмитриевна, 1897—1991 Софья Дмитриевна работала главной закройщицей в доме моды «Лор Белен» под началом балерины Тамары Гамзакурдиа. Она могла бы обшивать и россиянок в России, но так красивая одежда была тогда объявлена буржуазным предрассудком. Да и не на что стало русским одеваться. Помню, у моей бедной, красивой мамочки не было за всю жизнь ни одного красивого платья... Работящая эмигрантка Софья Дмитриевна Гарина прожила 94 го­да. Из них 90 пришлись на страшный ХХ век... Георгий, архиепископ, 27.04.1893—22.03.1981 Архиепископ Георгий (Тарасов) был по образованию инженер-химик. В годы Первой мировой войны он окончил курсы авиаторов и в 1916 году послан был во Францию для изучения военной авиации. Здесь он поступил добровольцем во французскую авиацию, а демобилизовавшись, остался в Бельгии, где в 1940 году был рукоположен в священники. Был вначале в Брюсселе помощником о. Александра, и митрополит Евлогий так рассказывал об этом: «Другим помощником был священник Георгий Тарасов, прекрасный, кроткий, высоконравственный пастырь; он имел такую же прекрасную жену-христианку, которая всецело отдала себя служению Христу и церкви; к сожалению, она скоро умерла». В 1953 году о. Георгий был уже епископом, а после смерти митрополита Владимира в 1959 году стал архиепископом Франции и Западной Европы. Георгий (Вагнер), архиепископ, 1930—1993 Отец Георгий (Вагнер) родился в протестантской семье в Берлине. Позднее мать его перешла в православие, а о. Георгий, закончив Богословский институт в Париже, остался преподавать в нем. В 50-е годы он был священником в православной берлинской церкви и учился на философском факультете университета в Западном Берлине. После смерти архиепископа Георгия (Тарасова) стал его преемником — архиепископом Франции и Западной Европы. Гефтер Александр Александрович, писатель и художник, 1885—1956 В 1932 году Военно-морским союзом в Париже была издана книга стихов А. А. Гефтера «В море корабли». За ней последовали изданный в Брюсселе роман Гефтера «Игорь и Марина», сборник рассказов «Мояна», вышедший в Риге, а также напечатанный в Париже роман «Секретный курьер» и другие книги. Коллеги по русскому рассеянию (не только почтенный П. Пильский, но и молодые парижане Ю. Мандельштам и Б. Сосинский) неизменно откликались в печати на новые книги А. Гефтера. После войны А. Гефтер (как и многие другие масоны — Н. Рощин, М. Струве, Н. Муравьев, А. Ладинский, Л. Зуров) сотрудничал в просоветских газетах «Русский патриот» и «Советский патриот», а в 1945 году даже сделал в ложе «Юпитер» доклад на модную тему — о вождях народа. Однако позднее он вернулся к своему любимому предмету и рассказывал в ложе о символах. Вот как сообщает об одном из его докладов историк масонства А. И. Серков: «18 марта 1948 г. на заседании лож Юпитер, Гермес, Гамаюн и Лотос с энтузиазмом поэта и художника А. А. Гефтер в докладе «Поэзия символов» развил идею о связи красоты и гармонии с тайнами мироздания. Он считал, что великие символы, например, крест, всегда устремлены в вечность и призывают человека к высшим духовным ценностям, требуя от него предельной искренности и согласия с совестью». Гиппиус-Мережковская Зинаида Николаевна, 20.11.1869—9.09.1945 10 сентября 1945 года, преодолев свой страх перед покойниками и похоронами, 75-летний Бунин пришел на панихиду по З. Н. Гиппиус, а потом рассказал жене: «50 лет тому назад я в первый раз выступал в Петербурге и в первый раз видел ее. Она была вся в белом, с рукавами до полу и когда поднимала руки — было похоже на крылья. Это было, когда она читала: «Я люблю себя, как Бога!» и зал разделился — свистки и гром аплодисментов. — И вот, красивая, молодая, а сейчас худенькая старушка...». В том самом 1895-м, о котором вспоминал Бунин, к 26-летней Зинаиде Гиппиус, начавшей печататься девятнадцати лет от роду, пришла громкая слава поэта, и она заняла почетное место среди русских символистов, среди самых столпов «декадентства». В 1889 году двадцатилетняя Зинаида Николаевна Гиппиус (отец ее был из давно обрусевших немцев) вышла замуж за 24-летнего, едва закончившего университет Дмитрия Сергеевича Мережковского, с которым и прожила всю долгую жизнь. После его смерти она вспоминала: «Мы прожили с Д. С. Мережковским 52 года, не разлучаясь со дня нашей свадьбы в Тифлисе ни разу, ни на один день». Вряд ли это был традиционный брак, из тех, от которых рождаются дети, но они ведь и люди были необычные. (Письма Гиппиус к Берберовой, выпущенные в свет последней, показались мне любовными письмами. Любовным треугольником часто называли и тройственный союз четы Мережковских с Д. Философовым или с В. Злобиным.) И все же этот брак, этот духовный, идейный, литературный союз, оказался на редкость прочным, надежным и долговечным. В 1899—1901 годах Гиппиус печатает в «Мире искусства» статьи о литературе, чуть позже вместе с мужем и В. В. Розановым организует Религиозно-философские собрания, издает с мужем и Д. Философовым журнал «Новый путь». До 1910 года она успела издать двухтомник своих весьма популярных стихов, но еще более популярными были ее книги, изданные в последующие годы. Зинаида Гиппиус становится яркой и очень знаменитой звездой русского литературного небосклона. Сохранилось множество ее литературных и живописных портретов. Вот один из них, набросанный поклонницей (Бр. Погореловой): «Соблазнительная, нарядная, особенная. Она казалась высокой из-за чрезмерной худобы. Но загадочно-красивое лицо не носило никаких следов болезни. Пышные темно-золотистые волосы спускались на нежно-белый лоб и оттеняли глубину удлиненных глаз, в которых светился внимательный ум. Умело-яркий грим. Головокружительный аромат сильных, очень приятных духов. При всей целомудренности фигуры, напоминавшей, скорее, юношу, переодетого дамой, лицо З. Н. дышало каким-то грешным всепониманием. Держалась она как признанная красавица, к тому же — поэтесса...». А вот и еще один портрет, набросанный писательницей и общественной деятельницей (А. Тырковой-Вильямс), которая «массовому увлечению не поддалась»: «Она была очень красивая. Высокая, тонкая, как юноша, гибкая. Золотые косы дважды обвивались вокруг маленькой, хорошо посаженной головы. Глаза большие, зеленые, русалочьи, беспокойные и скользящие. Улыбка почти не сходила с ее лица, но это ее не красило. Казалось, вот-вот с этих ярко накрашенных губ сорвется колючее, недоброе слово. Ей очень хотелось поражать, притягивать, очаровывать, покорять... Зинаида румянилась и белилась, густо, откровенно, как делают это актрисы для сцены. Это придавало ее лицу вид маски, подчеркивало ее выверты, ее искусственность. И движения у нее были странные, под углом... ее длинные руки и ноги вычерчивали геометрические фигуры, не связанные с тем, что она говорила. Высоко откинув острый локоть, она поминутно подносила к близоруким глазам золотой лорнет и, прищурясь, через него рассматривала людей, как букашек, не заботясь о том, приятно ли им это или неприятно. Одевалась она живописно, но тоже с вывертом... пришла в белой шелковой, перехваченной золотым шнурком тунике. Широкие, откинутые назад рукава шевелились за ее спиной, точно крылья». Как многие русские интеллигенты, Зинаида Гиппиус призывала и приветствовала революцию, но зато сразу разглядела пришествие «власти тьмы» в октябре 1917-го: «О, какие противные, черные, страшные и стыдные дни!». Дневники последующих бурных трех лет («Синяя книга», «Черная книжка», «Коричневая тетрадь) представляют особый интерес среди всего написанного Зинаидой Гиппиус — для тех, кто хочет погрузиться в «окаянные дни». Зинаида Гиппиус до конца жизни оставалась непримиримым врагом коммунистического насилия, поборником свободы и веры... В 1919 году З. Гиппиус с мужем покинула Петроград. Она писала незадолго до бегства: И мы не погибнем, — верьте! Но что нам наше спасенье Россия спасется — знайте! И близко ее воскресенье. Но спасенье России было не близко. И в привычном Париже Зинаида Гиппиус томилась по оставленной земле: Как Симеону увидеть Дал ты, Господь, Мессию, Дай мне, дай увидеть Родную мою Россию. Супругам Мережковским повезло — в один из прежних дореволюционных приездов в Париж они купили квартиру близ Сены, в 16-м округе. Здесь они и доживали эмигрантские годы, стараясь продолжать (на своих «воскресеньях») петербургские традиции литературных салонов и даже пушкинской «Зеленой лампы». У них дома по-прежнему спорили о литературе, религии, политике, и чета эрудитов задавала тон... Супруги по-прежнему много писали, много печатались, учили молодых литераторов... Квартира на рю Колонель Боне в Пасси долгое время спасала их от бездомности и одиночества. Но нужда, новая война, старость и болезни настигли их в свой черед... Глебова-Судейкина Ольга Афанасьевна, 1890—1945 В этой могиле — подруга Анны Ахматовой и героиня ее знаменитой «Поэмы без героя», прославленная «Коломбина 10-х годов» (по выражению той же Ахматовой), королева питерской богемы и кабаре «Бродячая собака», вдохновительница поэтов, художников, актеров, да и сама — талантливая актриса, танцовщица, скульптор, швея, поэт-переводчик... В эту пленительную Олечку влюблены были В. Хлебников, Ф. Сологуб, И. Северянин, С. Судейкин, А. Лурье, молодой гусар и поэт Всеволод Князев, покончивший из-за нее самоубийством. Красавица, как полотно Брюллова, Такие женщины живут в романах, Встречаются они и на экране... За них свершают кражи, преступленья, Подкарауливают их кареты И отравляются на чердаках... Так писал об Олечке Судейкиной поэт Михаил Кузмин, дважды бывший ее соперником в любви. Ее называли «Весной Ботичелли», русалкой, Эвридикой... Снегурка с темным сердцем серны, Газель оснеженная — ты... — сказал о ней Игорь Северянин. Ольга играла на сцене, танцевала в «Бродячей собаке», лепила фигурки для фарфорового завода, шила кукол. «Ольга Афанасьевна была одной из самых талантливых натур, когда-либо встреченных мною», — вспоминал сорок лет спустя композитор Артур Лурье. А на дворе сменялись война, революция, Октябрьский переворот, новая война, голод... Жизнь становилась все трудней и безнадежней. В 1924 году Ольга уехала в эмиграцию. Незадолго до ее отъезда Ахматова посвятила ей еще одно стихотворение: Пророчишь, горькая, и руки уронила, Прилипла прядь волос к бескровному челу, И улыбаешься — о, не одну пчелу Румяная улыбка соблазнила И бабочку смутила не одну. Перед последней войной Ольга Афанасьевна жила в крошечной квартирке дешевого дома у парижской заставы Сен-Клу. У нее появилась новая страсть: комната ее была заставлена клетками, в которых распевали птицы. Навестивший эту «могилку на восьмом этаже» Игорь Северянин назвал ее «голосистой могилкой». И вот в войну во время одного из налетов авиации случилось несчастье, возможно ускорившее Ольгину раннюю смерть. Соседи уговорили Ольгу Афанасьевну уйти в бомбоубежище, а тем временем бомба угодила в ее комнату, в ее птиц... В январе 1945 года одинокая Ольга Глебова-Судейкина умерла в парижской больнице. В тот же год давно ничего о ней не слышавшая Ахматова вернулась из Ташкента в Ленинград и начала писать «Второе вступление» к поэме, которое она посвятила подруге. Может, она все же чувствовала, что произошло с Ольгой: Хочешь мне сказать по секрету, Что уже миновала Лету И иною дышишь весной... Из стихов, посвященных Ольге Глебовой-Судейкиной, можно было бы составить солидную антологию. Да и какое упоминание о Серебряном веке обходится без ее имени! Январский день. На берегах Невы Несется ветер, разрушеньем вея. Где Олечка Судейкина, увы! Ахматова, Паллада, Саломея Все, кто блистал в тринадцатом году, — Лишь призраки на петербургском льду. Глоба Николай Васильевич, 1859—1941 Николая Васильевича Глобу я поминаю добрым словом, когда бываю в любимом православном храме Парижа — в церкви преподобного Серафима Саровского, что во дворе дома 91 на рю Лекурб, в этом некогда густо населенном русскими 15-м округе Парижа (в той самой церкви, где от полу до кровли тянутся пощаженные строителями деревья). Церковь эту устроил в 30-е годы замечательный пастырь о. Дмитрий Троицкий, вместе с прихожанами-казаками переоборудовав стоявший во дворе барак. В составе приходского совета были у о. Дмитрия такие знаменитые казачьи лидеры, как атаман Богаевский. Кроме же казаков в совет, как вспоминает высокопреосвященнейший владыка митрополит Евлогий, «вошли... Калитинский, специалист по истории древнерусского искусства, и Н. В. Глоба — бывший директор Московского Художественного Строгановского Училища, тоже большой его знаток и человек тонкого художественного вкуса: он расписал весь барак иконами и орнаментами, и, благодаря его искуснейшей росписи церковка приобрела прекрасный вид». Николай Васильевич Глоба родом был с Украины, 19 лет от роду поступил учиться в Академию художеств и за десять лет учебы получил две малые и две большие серебряные медали, одну золотую и аттестат 1-й степени за свои работы. Он участвовал во многих выставках, преподавал в Рисовальной школе, а потом на протяжении 22 лет был директором знаменитого Строгановского училища, пропагандистом народного искусства, организатором выставок. При нем Строгановское училище поднялось на небывалую высоту и пользовалось большим успехом на международных выставках (в частности, на выставке 1900 года в Париже). За успехи этого московского училища Н. В. Глоба избран был в академики и почетные члены Совета министра торговли и промышленности, а в 1914 году (единственный из русских художников) стал камергером. Один из бывших студентов училища вспоминал: «У нас в Строгановском благодаря Глобе был собран весь цвет искусства, все лучшие художники, но они в то же время должны были быть педагогами...». С 1925 года Н. В. Глоба жил в Париже. Он создал в 16-м округе французской столицы художественную школу, где преподавали такие светила, как Мстислав Добужинский и Иван Билибин. Работал Глоба до самых 80 лет, преподавал, писал пейзажи, портреты, натюрморты, а все же, как свидетельствовал один из его учеников, обидно ему было, что умение его преподавательское не нужно было больше родной стране. Голицын Александр Дмитриевич, 5.02.1874—28.05.1957 Сын харьковского предводителя дворянства, статского советника и камергера князя Дмитрия Федоровича Голицына и княгини Марии Александровны (урожденной графини Сиверс) князь Александр Дмитриевич Голицын был, как и его отец, предводителем харьковского дворянства, действительным статским советником и церемониймейстером двора. Его старший сын Николай Александрович был атташе русского посольства в Лондоне, писателем и художником, а внук Юрий (Юрка) оставил в Англии от своих четырех лондонских браков многочисленное потомство. Голицын Дмитрий Васильевич, ротмистр 17-го Драгунского Е. В. полка, 16.05.1886—21.03.1951 Один из самых блистательных дворянских родов России — Голицыны ведут свое происхождение от великого литовского князя Гедимина (XIV век). Первым из Голицыных на московскую службу поступил звенигородский князь Патрикей (в 1408 году). Его сын женился на дочери Василия Темного — от этого брака пошли Голицыны и Куракины, а в конце XV века и Булгаковы. Собственно, первым это прозвище «Голица» (рукавица) носил Михаил Иванович Булгаков, проведший 38 лет в виленской тюрьме у поляков и умерший в Троице-Сергиевском монастыре в 1554 году... Возвращаясь к нашему герою, отставному ротмистру Д. В. Голицыну, можно упомянуть, что его дед Дмитрий Михайлович был капитаном конной гвардии и московским предводителем дворянства, а его отец Василий Дмитриевич Голицын (умер в Москве в 1926 году) был подполковником гвардейского казачьего полка, действительным статским советником, а вдобавок художником и директором Румянцевского музея изящных искусств в Москве. Сам Дмитрий Васильевич служил ротмистром в Нижегородском драгунском полку, перед самой войной успел обвенчаться в Киеве с Евфимией Лазаревой, но очень скоро с ней разошелся, а на путях изгнания — то ли в Константинополе, то ли в Варне — познакомился с официанткой Аней Бурдуковой и приехал с нею в Париж. На жилье он пристроился в старческом доме в Сент-Женевьев-де-Буа, но поскольку, как сообщает священник о. Борис Старк, «по своему возрасту ни князь, ни его супруга не подходили под категорию пенсионеров, ему придумали работу в Доме. Он был регентом церковного хора, певшего по праздникам, и, кроме того, накрывал на стол в столовой перед каждым обедом и ужином». Так князю Голицыну удавалось прокормить и себя и супругу. О. Борис Старк отмечает, что князь «с большой любовью относился к своему регентству, часто устраивал спевки». «Высокий, стройный, всегда подтянутый», не старый еще князь ездил с супругой на велосипеде по окрестностям, а умер внезапно. «На похоронах, — вспоминал о. Борис Старк, — хор пел «Коль славен...», который год тому назад Дмитрий Васильевич разучил для папиных похорон...» Ко времени этих похорон о. Борис Старк взял уже советский паспорт и полагал в связи с этим, что «акции его сильно упали» в семье князя, с которым он раньше дружил. Если это и было так, ничего странного в этом усмотреть нельзя. Старший брат Дмитрия Васильевича Михаил Васильевич остался в большевистской России, заслужил высокий чин в Красной Армии, а в 1937 году был расстрелян ни за что ни про что вместе с другими военачальниками и самим Тухачевским.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   40

  • Галахов Николай Павлович, губернатор Витебска , 1855—1936 Галахова ( ур. Шеншина) Ольга Васильевна, 1862—1947
  • Галахова Кира Николаевна, 1886—1967
  • Галич (Гинзбург) Александр Аркадьевич, 19.10.1919—28.07.1977
  • Гарина ( урожд. Вонковская) Софья Дмитриевна, 1897—1991
  • Георгий, архиепископ , 27.04.1893—22.03.1981
  • Георгий (Вагнер), архиепископ , 1930—1993
  • Гефтер Александр Александрович, писатель и художник , 1885—1956
  • Гиппиус-Мережковская Зинаида Николаевна, 20.11.1869—9.09.1945
  • Глебова-Судейкина Ольга Афанасьевна, 1890—1945
  • Глоба Николай Васильевич, 1859—1941
  • Голицын Александр Дмитриевич, 5.02.1874—28.05.1957
  • Голицын Дмитрий Васильевич , ротмистр 17-го Драгунского Е. В. полка, 16.05.1886—21.03.1951