Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Б. М. Носик русский XX век на кладбище под Парижем




страница7/40
Дата10.04.2018
Размер6.08 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   40
Вердеревский Д. Н., контр-адмирал, 4.11.1873—22.08.1947 Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Вердеревский был в 1917 году командующим Балтийским флотом, а также морским министром военного флота во Временном правительстве России. После Октябрьского переворота он пытался сотрудничать с большевиками, но позднее уехал в эмиграцию и жил в Париже. После победы России над Германией в 1945 году, в пору эмигрантского советско-патриотического подъема, адмирал, вместе с другими русскими собратьями-масонами, пошел на прием к советскому послу, потом принял советское подданство и получил советский паспорт. Советский посол Богомолов предупредил новых «советских патриотов», что поездку в Советский Союз еще надо заслужить. Адмирал Вердеревский уехал незадолго до смерти в Советскую Россию и даже сумел вернуться. — Вероятно, заслужил, — сказал мне по поводу этой поездки почтенный эмигрант, герой войны Н. В. В масонской ложе «Юпитер» и в мастерских русских высших степеней брат Д. Н. Вердеревский занимал высокое положение. В период его командорства в этих мастерских (в 1945 году) были возведены в 33-ю степень Г. Н. Товстолес и И. А. Кривошеин, требовавший во главе своей группы немедленного перевода всей масон­ской работы в сталинскую Россию, где масонов не могло ждать ничего, кроме нар в лагерях Гулага (оба названных выше масона вернулись в Россию и изведали лагерей). Д. Н. Вердеревский (вместе с П. А. Бобринским) поддерживал просоветские усилия великого командора Русского особого совета 22-й степени брата Н. Л. Голеевского. Вне ложи Голеевский занимал удобное положение сперва русского военного атташе в США, а затем и секретаря американского консульства в Париже. Это он вел в апреле 1945 года переговоры с советским послом Богомоловым. В чисто «провокационных целях» перевода масонства в сталинскую «свободную» Россию еще в начале 30-х годов разобрался брат М. А. Осоргин, а позднее разобрался даже и вполне благожелательно настроенный к тогдашним Советам брат П. А. Бурышкин, который писал: «Хотя авторы идеи о возвращении масонства на родину и утверждали, что они стоят вне всякой политики и действуют только во имя чисто масонских и чисто посвятительных идеалов, но их просоветские симпатии и их деятельность в союзе «советских патриотов» секрета не представляли». Продолжая свой анализ деятельности братьев-масонов, П. А. Бурышкин дает свое объяснение популярности сталинского режима среди видных деятелей нескольких эмигрантских движений: «Вместе с тем, почти все они были известны как люди весьма правых убеждений, как монархисты и даже не конституционные монархисты. Один из них, правда, задолго до вступления в масонство, участвовал в монархическом съезде в Рейхенгалле, собравшем немалое число русских черносотенцев, другие — опять-таки задолго до войны — «симпатизировали» авторитарным режимам Гитлера и Муссолини и, во всяком случае, пытались проповедовать «объективное отношение» к оным. Демократические принципы для этих людей значения не имели, что и позволило им с большой легкостью отказаться и от масонской сущности». Что касается «масонской сущности», то это дело непростое. За год до своей смерти, памятной весной 1946 года великий масон Вердеревский, разглядевший «Высшее Начало» в опутанной колючей проволокой сталинской России, произнес в ложе «Юпитер» свой знаменитый доклад о «посвятительном мире» масонской истины: « В мире же посвятительном, наоборот, все зиждется в конечном итоге на Абсолюте и в нем находит свое оправдание и смысл. Великий Свет, блеснувший при посвящении, призывает масонов искать Высшее Начало во всем. Символ есть знак, при помощи которого вольные каменщики прозревают присутствие Великого Архитектора Вселенной не только в мире духовном, но и в явлениях повседневной, будничной действительности. Поэтому масонство пользуется для своего посвятительного действия символическим методом и на нем строит свои ритуалы и обряды». А год спустя автор этого сообщения, которое привело в восторг его масонских братьев, покинул наш несовершенный мир и ушел на Восток Вечный. 9 октября 1947 года в Париже состоялось траурное собрание памяти Вердеревского, на котором один из видных лидеров зарубежного русского масонства С. Г. Лианозов объявил, что «русское масонство лишилось признанного вождя», а брат Д. Н. Ермолов напомнил, что «брат Дмитрий Николаевич горячо верил в близость морального и духовного оздоровления человечества...». Чтобы не приходить в отчаяние от всего этого красноречия, можно вспомнить один из выводов, к которым приходит современный историк русского масонства А. И. Серков, цитирующий по этому поводу книгу брата М. А. Осоргина о «северных братьях»: «В подавляющем большинстве случаев масонское посвящение не изменяло людей, т. к. «большинство вступает в ряды Братства по естественному любопытству и по влечению к таинственности». Историк А. И. Серков завершает фразу Осоргина с большой трезвостью: «...не говоря уж о корыстных целях». Вильчковский Сергей Николаевич, б. директор русского Дома, генерал-майор, б. офицер л.-гв. Преображенского полка, 4.09.1871—4-17.09.1934 Как ни заботился о благополучии обитателей находившегося под его командованием старческого дома генерал С. Н. Вильчковский (это ведь он вместе с князем М. С. Путятиным устроил там прекрасную домовую церковь), подопечные его первыми стали заполнять знаменитое ныне здешнее кладбище. В свой черед последовал за ними и сам директор... ВИЛЬЧКОВСКИИ (WILCZKOWSKI) Кирилл Сергеевич, 29.04.1904–19.10.1960 Кирилл Сергеевич Вильчковский, сын бывшего директора Русского дома, бывшего генерал-майора и бывшего офицера лейб-гвардии Преображенского полка, Сергея Николаевича Вильчковского, прожил еще более короткую жизнь, чем его отец, но успел вписать свое имя в историю Великой Эмиграции как правая рука знаменитого Главы младоросской партии Александра Казем-Бека. Младороска Нина Кривошеина, вспоминая парижские 30-е годы, пишет, что «главный секретарь и поверенное лицо» Казем-Бека Кирилл Вильчков­ский «был еще очень молод... имел солидное политическое образование, и вполне очевидно испытывал сильное влияние Шарля Морраса (Charles Maurras), известного идеолога французской монархической партии...». Можно добавить, что кроме расистских писаний Морраса и деятельности ультраправой организации «Аксьон франсез», Вильчковский, как и его Глава Казем-Бек, увлекался писаниями и деятельностью Гитлера и Муссолини, а также национал-большевизмом, который был покруче национал-социализма. Вильчковский выписал из работы активиста-евразийца Льва Карсавина такую лестную для младороссов фразу: «Там, в России, национал-большевизм уже зарождается: среди нас — это движение младороссов... «Молодая Россия» в качестве верхнего слоя Евразии должна действовать в соответствии с национальным инстинктом, который и является в настоящий момент национал-большевистским... делая его все более благородным и духовным...». Впрочем, с началом Второй мировой войны Вильчковский не сбежал за границу, в отличие от Главы, и даже не примкнул к гитлеровцам, в отличие от своего кумира Морраса, а примкнул в Пиринеях к французскому Сопротивлению. Более того, узнав о добровольном (или вынужденном) бегстве Казем-Бека из США в Советский Союз, а чуть позднее прочитав в «Правде» антиамериканское интервью бывшего друга и Главы, Кирилл Вильчковский написал в журнал «Возрождение» (март 1957 года) вполне рассудительное письмо: «Поведение Казем-Бека — это поведение труса, и я испытываю по этому поводу стыд и горечь. Даже если его принудили сделать это, ему не может быть оправдания, ибо даже если он уехал туда по собственной воле, то получая советский паспорт, он не мог не знать, в чьи руки он вверяет свою судьбу. После войны я дважды видел Казем-Бека в Швейцарии, в первый раз в 1954 году, по его инициативе, а вторично, по моей инициативе, в 1956 году, за несколько недель до его отъезда. При первой встрече Казем-Бек упомянул о некой «перемене позиции». И это означало нечто совершенно противоположное тому, что случилось, — он говорил о своем желании посвятить остаток жизни «разработке монархической доктрины второй половины XX века». При втором разговоре, очень коротком, он известил меня о своем желании вернуться в Россию «чтобы трудиться для церкви», если митрополит Крутицкий (с которым он встретился в Соединенных Штатах) добудет для него визу. В пору обеих этих встреч Казем-Бек действительно проходил курс излечения болезни горла и хронического воспаления радужной оболочки глаза. Как мне, так и всем моим друзьям, он показался (особенно во время нашей первой встречи) человеком, который находится на грани нервного срыва. Я думаю, что решение, которое принял Казем-Бек, объясняется главными четырьмя причинами: «1. тем, что он путает русский патриотизм с советским империализмом. В отличие от большинства из нас, бывших когда-то младороссами, Казем-Бек не изжил страстей национализма. Напротив, под влиянием своего болезненного отвращения к Америке в нем за по­следние годы развилась некая националистическая мания преследования, которая мешает ему вынести здравое суждение как о внутренней ситуации в России, так и о международном положении. 2. иллюзиями, которые он питает в отношении политической независимости московского патриархата. 3. утратой морального равновесия, объясняемой в первую очередь его личной драмой. Казем-Бек так и не смог оправиться от жестокого падения, которое превратило его, главу эмигрантской политической организации, в обыкновенного человека. 4. импульсивностью и специфической психологией игрока, которые всегда были его чертой, но которые обострило его взвинченное состояние. Мне показалось, что он даже не задумывался о моральной недопустимости своего поступка, ни о том риске, которому он подвергает свою семью, бросив ее барахтаться перед лицом событий. Хотел бы повторить, что это с моей стороны попытка найти объяснение, но никак не оправдание его поступку. Несмотря на сочувствие, испытываемое мной к человеку, которого я знал с детства, которого я любил ( несмотря на все его недостатки, которые не были от меня скрыты), к человеку, которому я был многим обязан и с которым я работал вместе на протяжении шестнадцати лет, я сожалею о том, что, попав в эту ловушку, он предпочел нравственную смерть смерти физической». Я привел это сдержанное и романтическое письмо Кирилла Вильч­ковского полностью, ибо оно демонстрирует случай (далеко не банальный), когда человек умнеет к старости. О репутации, которую приобрел к тому времени К. Вильчковский в Париже, свидетельствует запись в масонских отчетах «Великой ложи Франции», извлеченная и переведенная на русский язык историком А. И. Серковым: «Следующее большое заседание, 30 мая, было проведено в порядке закрытого собрания с участием лож Юпитер и La Loi d’Action для заслушания сообщения «профана», писателя и литературного критика, известного в иезуитских кругах как специалиста по проблемам советской действительности. Доклад К. С. Вильчковского на французском языке на тему «Влияние доктринальных вариаций коммунистической партии на организацию политического воспитания советской молодежи» («Миф и реальность. Заметки о некоторых проблемах советской действительности») — привлек большой интерес. Докладчик отметил и объяснил на примерах постоянную оппортунистическую смену приемов и тактики в доктринальных установках, как непогрешимая истина преподносимых молодежи, часто не поспевающей за идеологическими расхождениями в партийных верхах». Виноградский А. 1935 Александр Николаевич Виноградский родился в 1874 году в Подольской губернии, служил в конной артиллерии, учился в Академии Генерального штаба (1896—1899). Стал военным историком. Написал трехтомную «Историю англо-бурской войны» и трехтомную «Историю русско-японской войны». В годы Первой мировой войны командовал 12-й артиллерийской бригадой, был начальником русской миссии при румынской армии. В пору эмиграции преподавал в Париже на Высших военно-исторических курсах. Владимир (Тихоницкий Вячеслав Михайлович), митрополит, 1873—1959 Будущий митрополит Владимир был родом из Вятской губернии, но его путь на Запад начался рано: 34 лет от роду он уже был епископом в городе Белостоке, что в Восточной Польше. Как сообщает митрополит Евлогий, владыка епископ «был изгнан из Польши за протест против «временных правил», которые польское правительство ввело для православной Церкви, и которые владыка Владимир считал для нашей Церкви унизительными». Епископ Владимир оказался во Франции, и митрополит направил его во второй по величине во Франции центр русского рассеяния — в Ниццу. «Высокопреосвященный Владимир, — вспоминал позднее митрополит Евлогий, — поднял приход в Ницце экономически и морально. Подобрал хороший клир, организовал сестричество, сумел сплотить паству. Чистый, святой жизни архипастырь-молитвенник привлек сердца прихожан». После смерти митрополита Евлогия владыка Владимир стал митрополитом Западноевропейских Русских Православных Церквей, Экзархом Патриарха Вселенского. Водов Сергей Акимович, 15.07.1898—19.05.1968 Журналист С. А. Водов был после Второй мировой войны первым редактором эмигрантской парижской газеты «Русская мысль», мало помалу отобравшей читателей у руководимых Москвой парижских периодических изданий, а еще через четыре десятилетия появившейся в продаже и в московских газетных киосках. В 1947 году московское радио с подачи «Нового русского слова» поспешило назвать газету «фашистской». Светл. кн. Волконская (урожд. Вырубова) Наталья, 22.11.1882—11.03.1949 Светлейшая княгиня Наталья Васильевна Волконская была родная сестра Василия Васильевича Вырубова. Родителями ее были князь Василий Николаевич Вырубов и княгиня Евдокия Александровна, урожденная Львова. Наталья Васильевна была замужем за князем Волконским, и до Второй мировой войны они жили в своем имении в Эстонии. С приходом советских войск князь отказался уезжать и, конечно, погиб. Княгиня Наталья Васильевна доживала свой вдовий век в Русском доме неподалеку от кладбища. Светл. кн. Волконская (урожд. Галахова) Евдокия Александровна, 22.10.1910—14.11.1942 Евдокия Александровна Волконская (урожденная Галахова) была супругой светлейшего князя Андрея Григорьевича Волконского, скончавшегося в том же роковом для эмиграции 1942 году, что и его бывшая жена (бывшая, ибо за десять лет, отделявшие его первый брак от смерти, беспокойный князь успел жениться еще дважды). Прадедом Андрея Григорьевича был скончавшийся в 1882 году в Ницце знаменитый Григорий Петрович Волконский. Семья его дяди и матушки дружила с Пушкиным, который и умер в доме Волкон­ских на Мойке. Его мать Софья Григорьевна Волконская построила усадьбу близ Белгорода-Днестровского и участвовала в строительстве тамошней Болгарской церкви. Григорий Петрович был попечителем Петербургского учебного округа, а в 1844 году возглавил Цензурный комитет, однако, по свидетельству А. В. Никитенко, был человек слишком либеральный, чтобы продержаться долго на таком месте. При первом удобном случае он был переведен попечителем Одесского учебного округа. Недавно (благодаря стараниям белгородских краеведов, журналиста В. Мисюка и автора этих строк) князь Кирилл Александрович Волконский, живущий в Париже, посетил только что восстановленные могилы своих предков в Белгороде-Днестровском (бывшем Аккермане), близ Болгарской церкви над Днестровским лиманом. Кн. Волконский Владимир Дмитриевич, 1898—1976 Князь Владимир Дмитриевич начинал образование в Пажеском корпусе в Киеве и в эмиграцию попал молодым. Умер он в городе Булонь-сюр-Мер на берегу пролива Ла-Манш. Его отец Дмитрий Владимирович был выпускником Императорского училища правоведения в Петербурге и статским советником, занимал пост симбирского прокурора. Волынин Александр Емельянович, 17.09.1882—3.07.1955 Ученый балетмейстер Волынин был некогда партнером Анны Павловой, а позднее — учителем Сергея Лифаря. Вольская Нина, 1.01.1891—15.03.1957 Хотя культурная жизнь в Ницце сильно уступала парижскому кипению, а все же и здесь устраивали литературные «четверги», зачитывали свои литературные опыты, да и чужие произведения тоже. 17 июля 1930 года на очередном четверговом заседании Литературного кружка в Ницце Н. Вольская зачитала главу из своего романа «Дансер». Воронко Анна, fondatrice de ce monument, erige en memoire des soldats, 1890—1971 Парижский антиквар Анна Феликсовна Воронко уезжала в начале войны по своим делам в Финляндию, а когда вернулась, то узнала, что ее единственный сын Эдик ушел добровольцем на фронт сражаться за Францию, попал в окружение на Сомме и был убит. Безутешная мать перевозит сына на русское кладбище, а потом начинает поиски и чужих мальчиков, чужих солдатиков. Она покупает большой участок на кладбище Сент-Женевьев, заказывает памятник и начинает разыскивать затерянных и забытых русских мальчиков, разбросанных по полям войны. Для этой красивой, энергичной, отнюдь не бедной, самостоятельной и одинокой женщины не существовало препятствий. В жару и в зимнюю непогодь колесила она по дорогам Франции, разрывала ямы на военных кладбищах... Как знать, может, открывшийся ей океан людских несчастий и ее труд сострадания помогли ей пережить свое собственное горе. Она завещала похоронить себя среди ее солдатиков... Бар. Врангель (ур. Елпатьевская) Людмила Сергеевна, 1881—1969 Баронесса Людмила Сергеевна Врангель, которую многие эмигранты помнят кокетливой и говорливой старушкой-дачницей из приморского Ла Фавьера, прожила удивительную жизнь. Дед ее был священником, а отец Сергей Елпатьевский, врач по профессии (одно время, после революции, даже кремлевский врач), был писатель-народник, автор очерков, рассказов, знаменитых мемуаров, друг Горького, знавший всех на свете: и Чехова, и Бунина, и Станиславского, и Л. Андреева — все они бывали на даче Елпатьевского в Ялте, так что их всех видела и знала с молодости Людмила Сергеевна. Она вышла замуж за барона Николая Врангеля, путейского инженера, строившего железную дорогу в Крыму под началом инженера и писателя Гарина-Михайловского. О том Крыме, об экзотическом, благословенном Крыме конца XIX — начала ХХ века, как и о более позднем — о Крыме последней катастрофы (о Баты-Лимане, Ялте, Партените, Бакунинской Щели), Людмила Сергеевна рассказывала друзьям и писала в своих воспоминаниях. Во Франции они с мужем построили дачу на «Русском холме» в Ла Фавьере, который и ей, и Билибину, и Милюкову, и Саше Черному напомнил их былой крымский Баты-Лиман. Ла Фавьер стал средиземноморским Баты-Лиманом. В 1935 году в мансарде у Врангелей снимала комнату М. Цветаева (и томилась, бедная, оттого, что молодежь не обращала на нее внимания, а многие уже сторонились — из-за «советчика»-мужа). Впрочем, кто ж там только не живал, в легендарном Ла Фавьере, на даче Врангелей! Когда родившийся в том же Ла Фавьере князь Алексей Оболен­ский начинает рассказывать мне о ежедневных своих встречах с пожилой, но все еще кокетливой Людмилой Сергеевной (он был лет на 60 ее моложе), мне остается только вздыхать, что мы не можем с ней побеседовать нынче, обо всем ее расспросить... Ее спокойный и солидный муж, инженер-путеец барон Николай Врангель, который напрасно пытался привить юному Алеше Оболенскому (ныне он филолог, певец и художник) вкус к математике, покоится рядом с супругой, равно, как и сын их Сергей, и его вдова Марина, надолго пережившая и мужа, и всю мужнину родню. Вуич (ур. Новикова) Анна Ивановна, 24.11.1881—24.02.1949 В Париже Анна Ивановна Вуич-Новикова, женщина, обладавшая тонким вкусом, держала небольшой дом моды «Анек» (белье, аксессуары). «Моя мать была очень элегантной женщиной в Петербурге, всегда одевалась в Париже, и у нее был чудесный вкус», — сообщила историку моды А. Васильеву дочь А. И. Вуич леди Абди, с которой Васильев повидался незадолго до ее смерти. На мнение леди Абди, дочери А. И. Вуич от ее первого брака со знаменитым актером Александринского театра Григорием Григорьевичем Ге (художнику Ге он приходился племянником), можно, по мнению А. Васильева, вполне положиться, ибо леди Абди была «эталоном вкуса и красоты в Париже в 20—30-х годах» и «одной из самых знаменитых светских красавиц Парижа в 30-е годы» (по свидетельству С. Лифаря, она была в 20-е годы подругой Дягилева, да иначе и не могло случиться, ибо леди Абди дружила с Мисей Серт и работала на Г. Шанель). А. Васильев цитирует в своей книге «Красота в изгнании» июньский номер журнала «Вог» за 1925 год: «Леди Абди, одна из красавиц иностранного общества в Париже, одевается всегда по сугубо личному фасону. Ее вкус неоспорим и не подвержен влиянию. Она может пробудить вдохновение у создателя женских туалетов». В общем, эта знаменитая дочь А. И. Вуич была законодательницей моды в мировой столице моды Париже. Как объясняет А. Васильев, в высшее парижское общество были приняты тогда лишь титулованные русские законодательницы моды вроде великой княгини Марии Павловны, княгини Ирины Юсуповой, княгини Мери Эристовой, Гали Баженовой, леди Детердинг, Нюси Ротванд-Муньес, княжны Натали Палей. К их новой парижской роли подготовил этих русских дам их безупречный вкус, развитый образованием, средой, воспитанием. Дочь выдающегося актера и правнучка французского эмигранта, будущая леди Абди росла в придворном и художественном кругу Вуичей (отчим ее, выйдя в отставку, служил в Дирекции Императорских театров), девочкой воспитывалась в Павловском институте, потом в частной школе, расположенной в замке Монтшуазьен под Лозанной, рисовала, играла на рояле в кинематографе, создавала модели модных сумок в ателье матери Анны Ивановны Вуич (их копировала Г. Шанель), вышла замуж за молодого, богатого аристократа и фанатика антиквариата сэра Роберта Абди, совершила кругосветное путешествие на яхте с директором «Дженерал электрик» Уильямсом и его супругой (Цейлон, Индия, Малайзия, Таиланд, Сингапур, Бирма, Китай, Япония, Джибути...), и еще, и еще... Похоже, что ни экзотическая смесь кровей (Новиковы ббыыыли потомками татарского хана, Ге — французского эмигранта), ни воспитание, ни все эти яркие и пестрые впечатления жизни не пропали даром для восприимчивой и талантливой русской красавицы Ии Григорьевны Новиковой-Ге-Уонгеянс-Абди, фотографировать которую почитал за честь сам великий Мэн Рей... Родственники второго мужа Анны Ивановны Вуич покоятся здесь же — все по большей части военные — гвардейцы, поручики, капитаны... Вырубов Василий В., 1879—1963 В. В. Вырубов (не имевший близкого родства с известной фрейлиной последней императрицы) происходил из старинного боярского рода. Василий Васильевич Вырубов был известным общественным деятелем, политиком и автором мемуаров. Под влиянием своего знаменитого дяди, будущего российского премьера князя Г. Е. Львова, В. В. Вырубов втянулся еще до мировой войны в деятельность Земского союза. «Земства... — рассказывает сын В. В. Вырубова, мой парижский знакомый и герой Второй мировой войны Николай Васильевич Вырубов, — всегда были либеральны и в большинстве случаев представляли собой оппозицию властям, а власти всячески препятствовали земской деятельности, видя в ней нежелательную противоборствующую силу. Сила была, и в самом деле, значительная. Во время первой мировой войны в России было около 190 тысяч земских служащих. Деятельность Земского союза носила самый широкий характер — от организации помощи армии во время войн — до содействия переселенцам в Сибирь в мирное время». В упомянутое его сыном время войны В. В. Вырубов представлял Земско-городской союз по делам Западного фронта в ставке главнокомандующего, при генерале Алексееве. На фронте земская демократия России (о которой так мало известно нынешним россиянам) показала свою высокую жизнеспособность. Попавший в январе 1917 года на фронт в качестве корреспондента «Русских ведомостей» писатель Алексей Толстой писал о земстве и о Вырубове: «Иностранцы не понимают, сколько ни толкуй, что такое Всероссийский Земский Союз. Думаю, что и многие русские не дали бы по этому поводу точного ответа. Настолько эта организация единственна, своеобразна и пока еще трудно определима. Во многом она еще в потенции, возможности ее неисчерпаемы. Прежде всего это — свежая организующая сила. Начавшись с десятка санитарных поездов, эвакуирующих раненых из тыла в глубь России, Союз строит сейчас мосты, сооружает больницы, ангары, целые городки для рабочих, солдат, беженцев, имеет свои механические мастерские, колонны автомобилей, приготовляет палатки, телеги, повозки, сани, кухни, упряжь, одежду, обувь, противогазовые маски и т. д. (Я не считаю тыловых предприятий). Имеет свои заводы — химические, мыловаренные, кожевенные, лесопильные. Раскидывает повсюду питательные и перевозочные пункты, госпитали, бани и прачечные... Наконец, в собственных столовых кормит и обучает грамоте более десяти тысяч беженских детей, по большей части сирот, до которых раньше не было никому дела... Всего учреждений Западного комитета свыше 1500, и ежемесячный оборот их — около 20-ти миллионов...». Так вот, во главе всей этой деятельности, которая началась «под огнем, в суматохе обозов, при зареве пылающих деревень и складов», стояла поразившая тогда воображение А. Толстого фигура Василия Васильевича Вырубова: «Это человек сгущенной воли. Он всегда напряжен и тревожен. Где бы он ни появлялся, вокруг него, как вихрь, начинается лихорадка работы. ...Это — человек большого роста, с военной выправкой, стремительными движениями, широким шагом. На открытом крепком лице — веселые светлые глаза под черными косматыми, точно усы, бровями, и, как всегда в русском лице, вся энергия в глазах, лбе, в круглом черепе. Помню, он входит, как всегда в военной форме без погон, с портфелем, из-под косматых бровей блестят веселые глаза. Быстро расшаркиваясь, поворачиваясь к одному, к другому, одного схватив за локти, другого загнав в угол к печи, он говорит отрывисто, неожиданно: он только что достал пятнадцать миллионов и новое предприятие обеспечено, пусть оно кажется невыполнимым на первый взгляд, но на то и общественная организация, чтобы невозможное стало возможным. Позднее Василию Васильевичу Вырубову довелось быть товарищем (то есть помощником) министра внутренних дел Временного правительства, генеральным секретарем русской делегации на Версальской конференции 1919 года, членом правления Земгора в пору эмиграции. Между войнами, в эмиграции, этот известный деятель был настоящим институтом русской эмигрантской колонии. Его сын Николай Васильевич вспоминает, что, уезжая насовсем из Парижа — кто на гибель к большевикам (как князь-коммунист Святополк-Мирский), кто на свою беду в немецкую армию, — русские люди непременно приходили проститься с Вырубовым... В. В. Вырубов был в эмигрантские годы во Франции одним из самых знаменитых русских масонов, управляющим мастером Совета Объединения русских лож Древнего и Принятого Устава, занимал видные посты в различных масонских организациях, входил, в частности, в правление Объединения русской эмиграции для сближения с Советской Россией, и еще, и еще... В военном 1915 году у В. В. Вырубова и его жены (урожденной Галаховой) родился сын Николай (заниматься которым у деятельного В. В., понятное дело, не нашлось времени). Вторая мировая война застала Николая Вырубова на занятиях в Оксфорде. Услышав по радио призыв генерала де Голля к Сопротивлению, он отправился в Лондон и одним из первых десяти добровольцев записался в войска «Свободной Франции». Позднее генерал де Голль, еще не имевший в ту пору права распоряжаться орденом Почетного Легиона (привилегия президента), наградил Николая Вырубова своим высочайшим орденом — орденом Освобождения. После войны Николай Вырубов составил «русский список» кавалеров креста Освобождения, из которых он один остался в живых, а также преданный гласности Содружеством резервистов французской армии список русских воинов, павших на войне. В предисловии к подаренной мне Н. Вырубовым памятной брошюре, содержащей этот список, Николай Вырубов счет нужным объяснить мотивы, которые руководили русскими эмигрантами, которые ушли тогда на войну добровольцами, несмотря на неприятие ими большевистского режима. Это очень важный текст, он объясняет и высокие чувства русских эмигрантов, и их заблуждения, и их трагедии, поэтому позволю себе процитировать его полностью: «Для того чтобы глубже вникнуть в мотивы, двигавшие Сопротивлением, следует разделить войну на три периода: 1939—1940 гг. Некоторые эмигранты, не подлежащие мобилизации, пошли во французскую армию добровольцами и сражались в ее рядах вплоть до перемирия. Ими руководило чувство долга по отношению к Франции, общность судьбы с теми людьми, среди которых они жили. 1940 г. Некоторые русские добровольно вступили в войска генерала де Голля. Им хотелось участвовать в войне, сражаться за «свою вторую Родину», с которой они были связаны культурой, и отделаться от эмигрантского ярлыка. Они не чувствовали себя связанными перемирием 1940 года, ими руководило желание внести свой вклад в достижение победы. После перемирия кажущаяся безнадежность положения, как бы ненужность личного участия, вопреки логике еще более вдохновляла их. После 1941 года все резко изменилось: родина подверглась нападению, само ее существование было под угрозой. Для тех, кто был воспитан в русском духе, жил в русской среде, главным мотивом участия в войне безусловно стала Россия. Одни боролись за победу на стороне союзников, других искреннее желание избавить страну от коммунистического ига привело к тяжелому заблуждению — сотрудничеству с немецкими войсками. По ходу войны, возмечтав о том, что боевое содружество приведет к изменению обстановки в стране, некоторые стали стремиться домой. Однако не следует считать желание вернуться в Россию во время войны или вскоре после нее советофильством. О возвращении думали многие, вовсе не будучи сторонниками советского строя. Безответственность советских властей помешала осуществить стремление вернуться, а те, кому это удалось, подверглись жестокому преследованию. Н. Вырубов. Париж, июнь 1991 г.». Это поразительный документ. Вы еще вспомните о нем, когда мы дойдем до могилы многострадального И. А. Кривошеина, друга Н. В. Вырубова (последняя строка словно о нем написана). Но конечно, только человек, выросший на Западе, может предположить, что палаческая хитрость Молотова или Берии была чьей бы то ни было «безответственностью». Понятно, что русский интеллигент Николай Вырубов, говоря о «безответственности», имеет в виду ответственность перед народом, страной, а не подчинение всем приказам правящей партии, вменяемое в обязанность «ответственным работникам» в Советской России. Поразительным документом был и составленный Н. В. Вырубовым «русский список» кавалеров креста Освобождения. Из десяти человек в этом списке только два (Вырубов и Румянцев) — русские по крови, остальные — россияне, русофилы и русские патриоты (в списке одно грузинское имя, два армянских, два французских и три еврейских), однако Вырубов справедливо рассудил, что это русские герои, потому что они были «воспитаны в русском духе, жили в русской среде» и для них «главным мотивом участия в войне безусловно стала Россия». Напомню, что один из этих героев, рожденный в Москве Ромэн Гари (Роман Кацев), стал после войны известным французским писателем...
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   40

  • Вильчковский Сергей Николаевич, б . директор русского Дома, генерал-майор, б. офицер л.-гв. Преображенского полка, 4.09.1871—4-17.09.1934
  • ВИЛЬЧКОВСКИИ (WILCZKOWSKI) Кирилл Сергеевич, 29.04.1904–19.10.1960
  • Владимир (Тихоницкий Вячеслав Михайлович), митрополит , 1873—1959
  • Водов Сергей Акимович, 15.07.1898—19.05.1968
  • Светл. кн. Волконская ( урожд . Вырубова) Наталья, 22.11.1882—11.03.1949
  • Светл. кн. Волконская ( урожд . Галахова) Евдокия Александровна, 22.10.1910—14.11.1942
  • Кн . Волконский Владимир Дмитриевич, 1898—1976
  • Волынин Александр Емельянович, 17.09.1882—3.07.1955
  • Воронко Анна, fondatrice de ce monument, erige en memoire des soldats, 1890—1971
  • Бар . Врангель ( ур . Елпатьевская) Людмила Сергеевна, 1881—1969
  • Вуич ( ур . Новикова) Анна Ивановна, 24.11.1881—24.02.1949
  • Вырубов Василий В., 1879—1963