Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Автобиографические заметки На станицу наплывал теплый кубанский вечер. Моя командировка заканчивалась, и я решил на прощание провести ночь под открытым небом, в тиши темнеющего сада




страница1/6
Дата28.06.2017
Размер1.4 Mb.
ТипАвтобиографические заметки
  1   2   3   4   5   6
Годы. Дороги. Встречи
Автобиографические заметки

На станицу наплывал теплый кубанский вечер. Моя командировка заканчивалась, и я решил на прощание провести ночь под открытым небом, в тиши темнеющего сада.

Устроившись на копне свежего, с пьянящими запахами, сена я долго и зачарованно глядел в небесную загадочную высь, отыскивая звезды, по которым когда-то умел определять местонахождение самолета.

Небо для меня было близким и родным, многие годы я служил ему преданно и влюблено. Но Млечный путь, дымчато усеянный миллиардами звезд, непостижимые для разума расстояния в миллионы световых лет навевали мысли о бренности земной жизни. Робкая надежда на бессмертие души заставляла думать о Боге.

И вот, глядя в это загадочное, наполненное каким-то тайным смыслом небо, я вдруг ощутил, что пришла пора,

когда с высоты прожитых лет нужно не спеша оглянуться вокруг, думая только о прошлом, потому что будущего уже не будет. Можно глубоко опечалиться, если осознаешь, что благородные порывы юности, вера в честный и праведный путь к еще неясному, призрачному счастью и твое желание одарить всех людей этим счастьем остались неосуществленными, убиты жестоким веком. Но можно почувствовать и душевную радость, если поймешь, что ты не плелся в хвосте эпохи, что были моменты, когда достигал желанной высоты, что, наконец, оставил на земле и в памяти ровесников свой добрый человеческий след.

Словно со степного кургана, я всматриваюсь в даль времени и пространства, и сквозь легкую дымку забвения различаю свою дорожку на этой благословленной земле. Я вижу себя, идущего то с веселой беззаботностью среди весенних полевых цветов, то с расчетливой осторожностью по первому льду умудренной старости.

Пусть же эта дорожка будет поводырем моей памяти, а рассказ о прошлом станет путеводителем на будущих дорогах моих внуков и правнуков.

В конце прошлого века в одной из донских станиц произошло событие, всколыхнувшее местных казаков: дочь церковного старосты Шуру Калиниченко тайно увез сын зажиточного иногородца из соседнего хутора Янова.

Разгневанный отец кинулся к атаману. Соорудили скорую погоню, но хуторские дали отпор, и лихие донцы вернулись ни с чем. Оказалось, что побег совершен по обоюдному согласию молодых.

Отец Шуры Егор Калиниченко в гневе отрекся от дочери, но после рождения первенца его подмывало самому увидеть внука.

Смирив гордую казачью кровь, он отправился на смотрины. Внук обрадовал деда, понравилось и почтительно-покорное поведение дочери и непрошенного зятя. Умиротворенный блюститель старинных обычаев простил нашкодившую Шуру: «вы ж смотрить, шоб казак добрый был».

И потом всегда приезжал к внуку с дорогими гостинцами.

А молодые, почувствовав облегчение совести, наладили тихую спокойную жизнь и у Александры Егоровны Сергеевой стали ежегодно появляться полуказачата, полухохлушки. Было их у бабы Сани двенадцать или четырнадцать, но многих, как давал Бог, так и забирал, и я знал только пятерых.

Однажды местный священник сказал моей неграмотной бабушке:

- Егоровна, у тебя все – то Иван, то Николай, то Нюська…Давай, мы твоим чадам будем подбирать красивые имена, а ты нам некую мзду по-божески…

Так за сало и яички, которыми одаривала бабушка слуг господних, у нее появились Геннадий, Кронид, Донат и моя матушка Муза.

Нелепые обстоятельства привели к тому, что в гражданскую войну дядья оказались в разных лагерях – двое воевали в красных отрядах, а Кронид – в Добровольческой армии Деникина. При отступлении через Новороссийск дяде удалось сесть на переполненный пароход, и в конце мучительного скитания он оказался в Греции. Это особенно примечательно тем, что имя Кронид – греческого происхождения и означает принадлежность к сыновьям мифического титана Кроноса.

По статистическому справочнику личных имен, встречавшихся в русских семьях на территории бывшей области Войска Донского, Кронидов в конце 19 века значилось 0,03 процента. Скорее всего, это был один мой дядя.

Когда в середине тридцатых годов он с молодой женой-гречанкой вернулся в Россию, в семье уже стало два Кронида - меня назвали в память о дяде, которого считали погибшим.

Кстати, имя это настолько редкое в России, что его владельцы с нескрываемым любопытством разыскивают своих тезок. Был случай, когда еще в авиаполку ко мне домой пришел матрос нового призыва.

Я уже печатался в газетах и посчитал, что матрос пришел со своими стихами.

-Нет, я пришел посмотреть на вас. Дело в том, что я тоже Кронид.

В настоящее время мне известны девять человек с таким именем. Наиболее интересным был преподобномученик Кронид (Любимов, 1859-1937), архимандрит Свято-Троицкой Сергиевой Лавры.

Эту небольшую справку я даю многочисленным читателям, интересующимся довольно редким именем.

Мою юную маму взял в жены вдовец Николай Георгиевич Фокин. Знакомство их состоялось при весьма забавных обстоятельствах. Как-то к дому бабушки случайно, а может, уже намеренно, подошел незнакомый молодой человек. Красивый и неотразимый для хуторской невесты, он попросил у нее попить. Девушка метнулась и принесла холодной колодезной воды. Незнакомец выпил и, нежно улыбнувшись, сказал: «мерси!»

Дочь кинулась к матери: « Он еще просит мерси. У нас есть мерси?» Вскоре они поженились. Двух малых детей Николая Георгиевича – Павлика и Валю, взяли на воспитание какие-то родственники – Фокин не хотел обременять свою новую семнадцатилетнюю жену. Своего отца, горного инженера, с манерами образованного интеллигентного человека я знал по рассказам матери и видел только на фотографии. В двадцать первом году он заболел тифом и умер.

Спустя многие годы мне удалось познакомиться с моим братом и сестрой по отцу. Павел Николаевич, отставной подполковник, служил в те годы в Ростовском речном порту, занимался грузовыми перевозками. Мы несколько раз встречались. Но только после того, как у него обнаружился рак, он открыл мне семейную тайну. Оказалось, что наш общий отец имеет отношение к дворянскому роду Фокиных. Его экстравагантная мать, а, следовательно, наша бабушка имела родовое поместье под Воронежом. Однажды, путешествуя по Волге на пароходе, она увидела красивого грузчика и каким-то образом приблизила его к себе. От их законного или незаконного брака и появился наш будущий отец. Разумеется, в прошлые времена, являясь коммунистами, мы с братом этот факт нашей биографии замалчивали, тем более, что никаких доказательств этому нет, как и нет особого желания доказывать.

Моя супруга Ирина Николаевна вообще утверждала, что бурлацкого во мне больше, чем дворянского.

Впрочем, попытку что-то разузнать о своих загадочных предках я предпринимал. В 1995 году в Анапу на закладку памятника первому начальнику Черноморского округа генерал-лейтенанту Пиленко Дмитрию Васильевичу приехал председатель Московского дворянского Собрания.

Три кубанских писателя – Николай Веленгурин, Виктор Иваненко и я были участниками этого мероприятия. Я познакомился с московским отпрыском русского дворянства и он подтвердил, что Фокины довольно известная в дворянских родословных фамилия. Никакой другой подсказки я сделать не мог, потому и он бессилен был помочь мне.

Свою принадлежность к благородному сословию я подтвердил только вечером в кафе – с председателем мы пили наравне, как истые русские дворяне.

В середине тридцатых годов мама вышла замуж за веселого ремесленника-бондаря Федора Ляхова. Бочарня, когда он работал, наполнялась бойким разговором и запахом свежих стружек, кучерявых, как его волосы. Потом у него наступало время запоя. Несколько дней не появлялся дома.

Возвращался мрачный и тихий. С повинной головой бросался на колени перед мамой, клялся, что никакой дряни больше в рот не возьмет. Но после каждой готовой кадушки он мучился, куда-то торопился и снова напивался.

Очередная его клятва принесла мне неожиданную радость. Он пообещал маме прогулку по Волге на рейсовом пароходе, после чего окончательно бросит пить. Папа Федя был добрый и радостный. На палубе он держал меня на руках и, глядя на медленно плывущие берега, говорил: « Запоминай, сынок, это наша Россиюшка. И вчера была, и сегодня, и всегда будет».

Силы воли у него хватило только до Камышина. Там он снова напился и пугал меня своим бессвязным бормотанием.

Мама плакала, и мы пересели на обратный пароход.

Вскоре Федор Ляхов умер. От него мама подарила мне братика Борю. Рос он, подражая во всем мне – также увлекся гимнастикой и стихами, но был еще более открыт, остроумен, жизнерадостен. До своей преждевременной смерти, как и я, он служил в морской авиации.

Третьим мужем мамы стал потомственный тульский оружейник, а в наши дни скромный бухгалтер Александр Петрович Обойщиков. Ко мне и брату он относился с отцовской заботой и душевностью и, повзрослев, мы приняли его фамилию. До восьмого класса я был Фокиным Кронидом Николаевичем.

На втором году войны сорокатрехлетнего отца призвали из Новороссийска в Красную Армию. Под Харьковом он попал в плен, и там же, в немецком лагере пропал его след. Два его брата тоже погибли в фашистских застенках на территории Германии, что мне удалось обнаружить в Подольском архиве Советской Армии.

Итак, родился я 10 апреля 1920 года в станице Тацинской Ростовской области. Время было голодное и, вероятно, молоко матери сильно отдавало горечью лебеды. Но я тогда еще не знал русской поговорки: « Велика беда, как во ржи лебеда, но нет хуже беды, как не ржи не лебеды». Опять же голодной весной 1933 года я жил у бабушки в станице Обливской на берегу реки Чир, правого притока Дона. Запомнились пустота и безлюдье на улицах, бабушкины лепешки из картофельных шкурок и каких-то трав. Рос я худеньким, хилым, как не политое деревце. Непонятно как выучился грамоте еще до школы и читал своей религиозной бабушке жития святых Петра, Павла, Мефодия. А вечерами, когда мои старички, утомленные дневными заботами, засыпали, я вставал, забирался с керосиновой лампой под стол, опускал скатерть и в какой уже раз перечитывал одну единственную в доме книжку «Макарка-следопыт» писателя Остроумова. В четвертом классе я влюбился в учительницу Любовь Александровну, молодую и красивую женщину. Заметив однажды мой неотрывный взгляд, она улыбнулась и погладила меня по голове. После этого я готов был ради нее совершить любой подвиг. Мне даже представлялось, что она со своим мужем-математиком катается в лодке, а лодка переворачивается, муж тонет, а я спасаю свою прекрасную даму. Плавать я в ту пору не умел. Однажды я зарифмовал ее рассказ о том, как трудно жили горские народы в царское время. Стихи случайно попали к ней, и после этого Любовь Александровна заставляла меня писать стихи на разные темы, пока я с родителями не переехал в кубанскую станицу Брюховецкую, где объектом моего внимания стала уже одноклассница Тамара. В Брюховецкой мы тоже жили впроголодь, но вероятно, уже позже самых страшных дней, потому что мертвецов на улицах я не видел. Отличникам учебы в школе давали завтраки – две-три ложки кабачной каши и стакан чая без сахара. Тамара училась на троечки, мне было ее жалко и однажды на уроке я написал ей записку в стихах.

«Я хожу, скучаю, я сижу, грущу – хочешь тебя чаем, Тома угощу»

На переменке она подошла ко мне, бледному, худющему, потрогала тонкую руку и с горькой улыбкой сказала: « пей чай сам, ты до десятого класса не дотянешь.» Слышать такое от девчонки было обидно, и я решил чем-нибудь доказать, что я сильный мальчик. Через некоторое время я научился ходить на руках. Однажды на виду у Тамары я опустился по ступенькам со второго этажа, но вместо ожидаемой похвалы увидел убийственное покручивание пальцем у виска со словами: « совсем!» Зато с этого момента я серьезно занялся спортом и впоследствии выступал на крупных городских и республиканских соревнованиях.

Отец был честнейшим человеком. Работая в системе «Заготзерно» и на элеваторах, он никогда не взял ни себе, ни нам, детям, ни одного зернышка. Семью поддерживал рыбалкой, куда брал иногда и меня. На брюховецких озерах и плавнях я и заработал жестокую малярию.

Не знаю почему, но отца переводили с одного места в другое, и мне пришлось учиться в двух школах Ростовской области, в брюховецкой школе № 1, в кропоткинской школе имени Белинского, в армавирской образцовой школе (ныне гимназии №1) и закончить десятый класс в школе №7 города Новороссийска.

Очень завидую тем, кто с первого класса учился в одной родной школе, привыкая к педагогам и на всю жизнь сохраняя дружбу с одноклассниками. Однако и у меня в памяти остались многие близкие товарищи, которыми я горжусь.

В минуты, когда вдруг нестерпимо захочется вернуться в детство, во мне живо и четко воскресают дни моей жизни в Кропоткине, тихая улочка Балковская, где наша семья снимала квартиру, школа имени великого критика с большим перед ней пустырем. На этой поляне после школьных уроков мы проводили смотры «чапаевской дивизии». В то веселое и полуголодное время по стране триумфально прошел кинофильм «Чапаев»,

И мы, пацаны, зараженные романтикой гражданской войны, обязательно хотели быть похожими на легендарных героев.


Почти в каждой школе был свой «Чапаев» и за право называться им в городе шли настоящие баталии. У нас наиболее частыми были схватки с учениками железнодорожной школы, где на роль «комдива» претендовал ученик 8 класса Семенов. Имя его я забыл, во всяком случае, он был не Василием. А вот в нашей школе «Чапаевым» был именно Василий, а Анкой его родная сестра Аня Учуваткина. Естественно, никаких сомнений в превосходстве нашего «Чапаева» у нас не было. В начале Петькой был я, но потом верным ординарцем Чапаева признали мальчика по прозвищу «Дракон». Я стал одновременно и комиссаром Фурмановым и начальником штаба.

В то время я написал повесть «Кропоткинские были», но рукопись сгорела во время бомбежки в Новороссийске.

После войны мне удалось встретиться с Василием Георгиевичем Учуваткиным. В годы Великой Отечественной наш «Чапаев» был отчаянным разведчиком, неоднократно сбрасывался с парашютом в тылы врага, поддерживал связь с польскими партизанами. От него я впервые услышал о Кропоткинском подполье и трагической смерти его сестры, нашей Анки, в застенках гестапо.

Об этом я рассказал в поэме «Моя Кубань».

Когда спустя многие годы я приехал в Кропоткин, найти дом, где я жил, помог мне настоящий кропоткинец, одноклассник и друг Леня Белоусов. Имя этого талантливого врача известно было многим в городе. В годы войны он служил в прославленной боевой части морской пехоты, сражался на Ленинградском и Волховском фронтах, был тяжело контужен, пленен, перенес ужасы фашистских лагерей, но не ожесточился, сохранил веру в Родину и свой народ. Выучившись после войны на врача, как мог, помогал людям. Леонид помог мне вспомнить школьных товарищей – и живых, и не вернувшихся с ратных полей: Стилу Политиди, Серпушку Карибова, Люду Овчинникову, Василия Мазниченко, Люду Петрову, испытавших трагедию и торжество нашего века.

Дай Бог памяти! – говорят люди, ибо память, как и сотворенная руками вещь, продлевает жизнь человека. И еще есть в русском обиходе мудрая пословица: «Добро помни, а зло забывай!». К сожалению пресса перестроечных лет зациклилась на памяти зла. Но доброе и великое, что было главным в нашей недавней истории, живет в сердцах моих ровесников и их детей.

Город Армавир, где я учился в 1936-1938 годах в старших классах, принес мне много первого: первую чистую школьную любовь к однокласснице Августе Гришай, первое опубликованное в городской газете стихотворение, первый взлет в небо, первый парашютный прыжок. Об этом забавном прыжке расскажу подробнее.

Как-то в школу пришел летчик аэроклуба и предложил ученикам прыгнуть с парашютом с самолета. Агитировать долго не пришлось: весь наш восьмой класс записался дружно и охотно. В те предвоенные годы народ предчувствовал войну с фашизмом и готовился к ней. Комсомол взял шефство над Воздушным флотом.

В первый день мы изучили устройство парашюта, на следующий день спрыгнули с парашютной вышки (удивляюсь, почему сейчас нет в парках такого увлекательного, вырабатывающего мужество аттракциона, как парашютные вышки), а на третий день начались прыжки с самолета.

14-15- летние пареньки и девчонки, мы стояли кучкой на просторном поле, по которому бегали два самолетика. Летчики принимали во вторую кабину парашютиста, набирали высоту 800 метров – и по команде пилота от самолета отделялись черные фигурки. Тут же над ними расцветало белым цветком шелковое полотнище.

Когда подошла очередь моя и моего друга Толи Цыбульникова, на нас надели тяжелые парашюты. Но самолеты неожиданно порулили на стоянку.

Мы остались одни в чистом поле. Как потом оказалось, усилился ветер и прыжки временно отменили. Прошло десять томительных минут, казалось, все о нас забыли. Мы сидели на пожухлой траве, боясь снять парашюты.

- Это не к добру! – сказал Цыбульников. – Разобьемся мы с тобой…

Через некоторое время к нам подошла машина, из нее вылез фотокорреспондент местной газеты. Он сфотографировал нас и уехал. Снова началось томительное ожидание. Щемящее чувство страха поселилось и во мне.

- Предсмертные снимки для родителей, - мрачно буркнул Анатолий.

Я окончательно оробел, скукожился. Наконец, самолетики, чихая и покачиваясь, подрулили к нам, мы заняли свои места. Мой самолет развернулся, мотор зарычал сильнее, мы покатились по полю, подпрыгивая и, наконец, легко, как стрекозки, оторвались от земли. Чувствуют ли птицы это радостное ощущение свободного парения?

Набрав высоту, летчик убрал обороты винта, подал команду. Я вылез из кабины на плоскость, посмотрел вниз. Никогда я не видел такой очаровательной панорамы и на такой страшной высоте. Я вспомнил слова друга – и забрался в кабину.

Летчик, умело складывая все известные русскому языку бранные слова, снова набрал потерянную высоту и вышел в нужную точку.

Я снова повторил выход на край пропасти. Страх снова овладел мною. Но тут я подумал, что передо мной уже прыгали наши девочки и моя Августа Гришай – и шагнул в пропасть. А после, когда, как учили, я рванул кольцо и надо мной с резким хлопком раскрылся спасительный купол, я запел во все горло новую песню «Широка страна моя родная».

Последнюю четверть учебного года я заканчивал уже в Новороссийске, куда снова перевели отца. В школе №7 директором был молодой учитель истории, будущий помощник Генерального секретаря КПСС Л.И.Брежнева – Виктор Андреевич Голиков.

До перестроечных реформ наш довоенный выпускной класс регулярно собирался в родной школе. И хотя я учился тут мало, меня тепло принимали с каждым годом все более седевшие одноклассники Лидия Бровко, Таня Глек, Тая Михайличенко, сестры Пущины – Римма и Тамара, Валя Клейменова, Рая Стрельцова, Виктор Игнатов, Владимир Машков и другие.

А в Москве вокруг доброжелательного Виктора Андреевича Голикова и его милой супруги Раечки сформировалась «Новороссийская республика». Я дважды был на ежегодных сборах «новороссийских москвичей», где запрещалось говорить о чем-либо, не связанном с нашим городом-героем. Там же познакомился с кумиром нашей молодости, известной певицей из Новороссийска Руженой Сикора. Мы договорились о встрече. И уже через несколько дней я поднимался на шестой этаж ее московской квартиры.

Отец Ружены Владимировны был оперным певцом, обладателем баритонального баса. Дом был наполнен музыкой, веселым смехом гостей, которых очаровывала маленькая девочка, уже певшая за роялем серьезные песни.

Окончив музшколу в Новоросийске, она поступила на вокальное отделение Ростовского училища. Чтобы заработать деньги на приличное платье, гастролировала с джазом железнодорожного клуба.

Талантливую певицу заметили и она оказалась в московском джазе Александра Цвасмана. С первых дней войны Ружена входит в состав концертной фронтовой бригады. Впервые я услышал чарующий голос Ружены Сикоры весной 1944 года, в Ленинграде. Из репродуктора, установленного под крышей барака, именуемого гарнизонной гостиницей полилась песня: « Я вчера нашла совсем случайно». «Ружена», - сказал кто- то из знающих. Имя ее стояло уже в одном ряду с эстрадными знаменитостями тех лет – Утесовым, Шульженко, Руслановой, Ковалевой.

Ружена Владимировна показывает мне пакетик с цементной пылью – дорогой для нее подарок от новороссийцев, а я с сожалением думаю, что даже на родине имя ее незаслуженно забыто.

Прощаясь, я напеваю одну из ее песен: « Вот солдаты идут по степи опаленной, тихо песню поют про березки да клены». Она, улыбаясь, подпевает.

В 2017 году новороссийцы, ( если не забудут!) поднимут со дня моря у подножия Суджукского маяка капсулу- контейнер с пленками, фотографиями, посланием потомкам нашим в ХХ1 век. И тогда они еще раз встретятся с замечательной своей землячкой, прослушав «Новороссийский вальс» в ее исполнении.

Не сумев сразу поступить в военное училище, я год работал счетоводом, лаборантом на элеваторе, грузчиком и приемщиком на

каботажной пристани, а потом все-таки стал курсантом Краснодарского военного авиационного училища. Учеба была чрезвычайно тяжелой. 8-10 часов теоретических занятий, два часа самостоятельной подготовки, три дня в неделю полеты, кроме того в составе сборной училища я готовился и выступал на окружных соревнованиях по гимнастике и писал стихи. В конце 1940 года в звании младшего лейтенанта и личным весом 57 килограммов я прибыл для прохождения дальнейшей службы в 211-ый ближне-бомбардировочный авиаполк Одесского военного округа. Там, в летних лагерях под тихим украинским городком Котовском я встретил тревожное утро июня 1941 года. Началась война.

По печальной статистике из каждой сотни человек, начавшей боевые действия в первый день войны, уже к сорок пятому году

в живых осталось всего трое. И если я почти через семьдесят лет

это вспоминаю, то понятно, как мне повезло.

В небе Украины в качестве летчика-наблюдателя, стрелка-бомбардира, или, понятнее всего, штурмана самолета я совершил 34 боевых вылета, памятью о которых осталась медаль «За оборону Киева».

Дедушка мой Евграф Степанович Сергеев, медлительный немногословный хохол, нежно любил мою бабушку, всегда раньше

нее поднимался управляться по хозяйству.

- А ты, Санечка, ще подремай, динь буде довгий и на тебе хвате…

Я с дедушкой ходил резать траву для нашей Зорьки, по дороге он рассказывал страшные истории их своей жизни. Это был сильный, но кроткий и бесхитростный старик .

Он никогда матерно не ругался, и только когда ему сильно досаждали, он в раздражении произносил одну малопонятную фразу: «Рот возьми деревни, хутор твоей морде!»

За всю свою жизнь он только раз сходил в кинотеатр. Показывали немой фильм «Тарас Бульба». Потом целую неделю

дедушка тяжело переживал, ходил опечаленный – ему было жалко Тараса. И еще сильно возмущался, вспоминая, что две женщины,

сидевшие рядом, разговаривали во время сеанса и от них истекал аромат духов.

-Вот рот возьми деревни, яки ж воны вонючи! Добрый чоловик гибнэ, а воны стрекочут як сороки, да хихикают. Жалко Тараса, жалко, - прерывающимся голосом говорил он и, махнув рукой, шел к своим бесконечным делам.

Дедушка Евграф не любил бездельников: «Вин такый ленивый, что и мух бородой отгоняе».

Бабушка же Александра Егоровна была бойкой, но очень доброй и богомольной донской казачкой. Оба неграмотные, они таили в себе пласты человеческой мудрости и добросердечия, проявляемых не в словах, а в поступках. Бабушка не пропускала ни одного нищего, чтобы не накормить, не вручить какую-нибудь одежонку.

Отец ее, донской казак Егор Калиниченко служил при местном храме, а его жинка, моя прабабка ходила по святым местам молиться за живых и усопших хуторян. Люди в дорогу собирали ей деньги и провизию и она, спрятав червонцы и списки под кофточку ходила с посошком в Киево-Печорскую Лавру, Новый Афон, побывала даже в Иерусалиме.

Раннее детство мое прошло в их белой хатке с земляным полом, пахнущим под троицу мятой и чабрецом, с иконами святых в полутемном, едва освещенном лампадкой углу, с керосиновой лампой, под которой я читал бабушке две книги – потрепанное Евангелие и «Анну Каренину».

Когда я уже служил в армии, бабушка печатными буквами написала мне письмо, в котором с гордостью сообщала, что с помощью соседской девочки выучилась грамоте и теперь сама дочитывает «толстый роман».

В августе 1941 года ко мне на фронт пришло бабушкино письмо с просьбой, чтобы я и все мои товарищи -«унучечки» били крепче немца-антихриста.

Узнав об этом, наш комиссар эскадрильи быстро сообразил и для подъема духа летчиков прямо на аэродроме под крылом самолета накоротке провел комсомольское собрание с единственным вопросом: «Обсуждение письма бабушки младшего лейтенанта Обойщикова». Решение тоже было кратким, примерно такое: «Разбомбить переправу противника в районе Кременчуга и не пустить захватчиков на левый берег Днепра, а Сергеевой Александре Егоровне послать благодарственное письмо». В течение нескольких дней полк успешно выполнял решение комсомольского собрания.


* * *
В конце 1942 года в полк поступили новые одноместные самолеты Ил-2, оставшиеся в живых штурманы оказались лишними, их распределили по другим полкам. Я с группой товарищей попал в 13-ый бомбардировочный полк, который получил самолеты Петлякова и готовился лететь в район боевых действий под Сталинград, но неожиданно по личному приказу Верховного Главнокомандующего был переброшен в Заполярье. Полк вошел в состав сформированной на Северном флоте Особой морской авиационной группы (ОМАГ). В ее задачу входило прикрытие караванов союзников от меридиана острова Медвежий до портов Мурманск и Архангельск. Так наш полк навсегда вошел в состав Военно-Воздушных Сил флота.

Там мы узнали о трагической судьбе каравана РО-17: из 35 транспортных судов только 11дошли до наших портов. Англичане, которые и были виновниками этой трагедии, отказались отправлять караваны, из-за больших потерь. Но Сталин упорно настаивал – наша страна была в тяжелейшем положении – в голодной блокаде был Ленинград, решающие бои продолжались на Волге. Поэтому и была сформирована дополнительная авиационная группировка для борьбы с авиацией и подводными лодками противника.

Когда мы сами стали летать над холодными пустынными водами Арктики, над морем, катящим тяжелые свинцовые волны, мы с ужасом представили себе тонущих моряков, их крики о помощи, которую никто не в силах был им оказать. Смерть моряка совсем не похожа на смерть пехотинца, упавшего в теплую пахучую траву или даже на снежную, промерзшую, но все же родную землю.

Наша эскадрилья капитана Щербакова перебазировалась на аэродром вблизи селения Поной на восточной окраине Кольского полуострова. Этот небольшой, в несколько дворов, поселок расположился в глубоком ущелье у самой реки. Вокруг него на сотни километров нет других населенных пунктов, поэтому Поной нанесен на карты всех масштабов.

В Поное нам, наконец, открыли хранящуюся в строгой тайне конкретную цель нашего крутого поворота на север: мы должны были совместно с другими частями ОМАГ обеспечить безопасность плавания каравану РО-18.

7 сентября 1942 года 34 иностранных и 6 советских транспортов, охраняемых 16-ю боевыми кораблями, вышли из Исландии в Архангельск. Тотчас в нашем полку состоялись партийные и комсомольские собрания, на которых мы поклялись не жалеть сил и самих жизней при охране « Дороги победы». Каждый из нас понимал, как необходимо сохранить все грузы в самый трудный период войны. Бои с гитлеровскими полчищами шли под Сталинградом, Туапсе, на перевалах Кавказа. Кроме меня в эскадрилье был еще кубанец из станицы Славянской – Макар Давыдович Лопатин. Мы часто с ним уединялись, вспоминая свой теплый край, беспокоясь о судьбах родных людей, оказавшихся в оккупации.

Что более всего осталось в памяти от полетов в Арктике? Это – невероятная сложность самолетовождения, неуверенность в своих действиях и командах, которые ты должен давать летчику в момент, когда магнитные бури крутят катушку компаса, как им надумается. Именно после таких полетов рождались стихи, которые я посвятил своему командиру звена Константину Усенко.

Лишь море и небо, лишь небо и море,

Да наш самолет, поседевший от горя.

В метельных зарядах машина ныряет,

И в баках бензина совсем уже мало.

Нам красная лампочка жизнь отмеряет,

А жизни и не было, только начало.

Двоим нам с тобой сорока еще нету.

А небо до самой воды опустилось.

И крылья ломают тяжелые ветры,

И стрелка компаса – как будто сбесилась.

А еще запомнилась необычайная радость при виде огромного города кораблей, прорывающихся к нам сквозь акулью стаю вражеских подлодок, сквозь разрывы бомб и непогоду. И ощущение счастья и гордости, что ты и твои товарищи отогнали врага, не позволили немецкому пирату сбросить бомбы на конвой.

Три вылета мне удалось сделать с летчиками соседнего 95-го полка. Их командир подполковник Жатьков Анатолий Владимирович прикомандировал меня и моего друга Васю Кравченко, так как в его полку не хватало штурманов. Летчики этого полка были настоящими асами северных морей, у них была богатая практика полетов в сложных условиях. Кроме того мне импонировала их морская культура, отличавшая «жатьковцев» от других полков. Поэтому я с радостью полетел с капитаном Гаркушенко Иваном Васильевичем на разведку транспорта, отставшего от каравана.

Этот полет стоит вспомнить. В 95-м полку, летавшем, как и мы на «Петляковых», общим любимцем был вихрастый щенок по прозвищу «Поной». У него уже числился значительный боевой налет, так как по очереди его брали с собой в кабину все экипажи полка, считая, что дворовый ласковый и послушный пес приносит удачу.

Чаще других с «Поноем» летал его хозяин старший лейтенант Виктор Стрельцов, ставший в 1944 году Героем Советского Союза.

Командир полка, строгий во всех других случаях, к этому явному нарушению относился спокойно, давая своим боевым хлопцам каплю развлечения в этом глухом, полностью мужском гарнизоне.

Перед вылетом Гаркушенко выпросил у Стрельцова «крылатого» щенка. И когда мы взлетели у моих ног лежал пристегнутый лохматый комочек.

Транспорт обнаружили мы не сразу, пришлось в заданном квадрате сделать несколько увеличивающихся по спирали кругов. Когда наконец мы увидели одиночное судно и обменялись опознавательными сигналами, я от радости погладил «Поноя»: «Спасибо, дружок! Не зря мы тебя взяли».

Удовлетворенные, мы возвращались на аэродром, но, примерно на полпути забарахлил и отказал один мотор. Летчик приказал мне сбросить обе противолодочные бомбы, но самолет все равно постепенно терял высоту. Берег еще не просматривался, и неумолимо приближающиеся мрачные воды Баренца пугали, нарушали душевное равновесие. Видимо, чувствуя мою тревогу, «Поной», подняв лохматую голову, вопрошающе глядел, как я орудовал навигационной линейкой, определяя расчетное время полета до аэродрома, как напряженно глядел на приборную доску. «Ну, вот, браток, и нам, кажется, не повезло, – мысленно сказал я невинному щенку, - и зачем мы тебя взяли, зазря пропадешь». Я погладил «Поноя», и он, почувствовав ласку, улегся поудобнее и опять положил мордочку на лапы. Почему-то мгновенно успокоился и я. Тем более, что лицо опытного Гаркушенко не выдавало какой-либо тревоги. Он только чаще стал спрашивать расстояние до аэродрома, заставляя меня вновь и вновь проверять навигационные данные.

Этот тяжелый полет закончился благополучно. Гаркушенко произвел блестящую посадку на самую кромку полосы. И за «Поноем» окончательно укрепилось доброе имя «живого амулета».

Сложная, резко меняющаяся заполярная погода нанесла некоторый урон нашему полку, и несколько экипажей навечно остались в холодной купели Баренцева моря. В те дни я написал

Потомку в мирный день придут сюда

С моими встретиться бессмертными друзьями

И всех, впечатанных в седую толщу льда,

Рассмотрят удивленными глазами.

Эти стихи не в меньшей степени относятся и к нашим боевым товарищам – английским, американским и польским морякам и летчикам, погибшим в Заполярье в нашей общей битве с фашизмом.


* * *
Как писатель я рождался в те грозные годы. Не имея никакого литературного образования, почти ничего не читая в отдаленных от культуры гарнизонах, я строчил веселые малоцензурные поэмы, которые нарасхват переписывались моими полковыми товарищами

После войны моя воинская служба пододвинулась к большим городам, где были газеты, радио и даже литературные кружки и литобъединения. С 1947 года я стал часто публиковаться в армейских газетах, знакомиться с писателями. Событием, подтолкнувшим к более серьезному отношению к творческому ремеслу стало 2-ое Всесоюзное совещание молодых писателей в марте 1951 года в Москве. Я попал в группу, где руководителями семинара были прекрасные поэты Сергей Васильев, Вероника Тушнова, Сергей Орлов и критик Виктор Перцов.

Неожиданно, как во сне, я увидел и услышал классиков отечественной литературы. Николай Тихонов, Михаил Пришвин, Александр Твардовский, Николай Асеев, Алексей Сурков, Николай Погодин, Всеволод Вишневский, Самуил Маршак и многие другие именитые авторы любимых книг свободно разгуливали по залу и коридорам редакции «Правды». Можно было подойти, заговорить и, будто невзначай, прикоснуться к их лауреатским пиджакам.

Моему вступлению в Союз писателей СССР активно поспособствовал превосходный кубанский прозаик Григорий Анисимович Федосеев. Узнав, что я знаком с Риммой Федоровной Казаковой еще по встречам в Хабаровске, отвез ей три первых моих книжонки. Вскоре она прислала добротную рекомендацию.

Утверждению литературного имени отнюдь не способствовала моя врожденная стеснительность. Когда меня и Виктора Иваненко приняли в Союз писателей, появилась возможность поступить на Высшие литературные курсы. Однако мы постеснялись нарушать установленные правила – принимались литераторы до 35 лет, а нам было на три-четыре года больше. Конечно, наверняка учлось бы, что мы офицеры запаса, по двадцать лет прослужили в армии, что не имеем никакого высшего образования, но мы не стали добиваться особого к себе внимания и постигали литературные азы, какие давала жизнь. Впоследствии я сильно жалел, что сам лишил себя удивительной двухгодичной учебы в Москве и общения с литературной элитой.

С известными и почитаемыми мной писателями я знакомился, в основном, в Домах творчества, на литературных праздниках. Этому способствовали и обмены делегациями с писателями Украины, Ростовской, Ставропольской и Крымской областей.

* * *


Часто приходится в военной литературе читать о воинах храбрых, бесстрашных. Я и сам нередко наделял этим привлекательным эпитетом своих очерковых героев. Однако, бесстрашных на войне, пожалуй, вообще не бывает. Безрассудные встречаются, а бесстрашные – только в книгах.
Омерзительное чувство страха неизвестно каким путем добирается до сердца, до пяток, парализует рассудок, делает человека невменяемым, и только огромной силой воли и долга можно приглушить эту потрясающее нервы состояние организма и заставить себя выполнять боевую задачу.

Именно работа, исполнение каких-то военных приемов укрощают страх, и только потом он вернется в воспоминании и в беспамятном жутком сне. Хорошо это выразила незабвенная Юлия Друнина.

Я только раз видала рукопашный,

Раз - наяву и тысячу - во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Я это могу подтвердить своим скромным опытом боевых полетов летом и осенью сорок первого года. Еще до подхода к намеченной цели, где ты обязательно окажешься в густом зенитном огне, где потом к тебе привяжутся и будут бить в хвост и в гриву наглые «мессеры», еще за несколько минут до этого начинают предательски подрагивать коленки, и тело охватывает нервное напряжение. Но вот начинается работа – усиленный поиск цели, одновременное слежение за воздухом, расчеты на бомбометание, сбрасывание тяжелых смертоносных болванок, заинтересованное слежение за ними до момента взрывов – так хочется, чтобы попали точно в цель!

И ты уже не обращаешь внимание на огненно-черные вспышки зенитных снарядов, подбирающихся к твоей машине со всех сторон. Только чувствуешь, как летчик лавирует в этом сполохе огня, меняя курсы и высоты, как готовится обрушить на цель мощь четырех крыльевых пулеметов. И когда машина начинает резко пикировать, ты слышишь в наушниках голос Фоменко: «За Родину! За Сталина!» - и ты, бросаемый из стороны в сторону дьявольской силой инерции, добираешься до своего ШКАСа и ловишь в прицел крытые брезентом машины и выскакивающих из них фрицев.

Потом привыкаешь и к этому, страха уже нет, он только ускоряет твои отточенные профессиональные движения.

Мы делаем несколько заходов на растянувшуюся немецкую автоколонну, поливая ее огнем пулеметов, Но вот мгновенно прекращается зенитный огонь, и ты понимаешь, что сейчас появятся истребители противника, пора собираться в группу и отходить от цели. Голова начинает усилено, как на шарнирах вращаться – ты не должен допустить скрытого подхода противника, ты первый обязан его увидеть. От этого зависит твоя жизнь. Мы отходим от цели, и ты считаешь свои машины – одной нет. Кто же это? А, «двадцать пятый» - Колька Петров с Васей Кравченко. Когда же они упали, что я не заметил? Ты шаришь глазами по огромному дымному украинскому небу, и вдруг видишь: далеко сзади и ниже телепается одинокий Су-2. Надо отстать, прикрыть товарищей на случай нападения «мессеров». А вот и они!

Вдали ты видишь две, нет, четыре нарастающих черточки. Вполне достаточно, чтобы перещелкать нас по одиночке. Отрываться от группы нельзя. А тут еще подбитый позади еле- еле тянет…Связь не работает, разбит передатчик. И ты мысленно кричишь отставшему товарищу: Колька, ну отверни в сторону – тебя они не заметят, они навалятся на группу!».

И будто услышав твой немой крик, отставший Су-2 медленно отваливает вправо и прижимается к земле.

Мы тоже летим на уровне столбов и деревьев, притираясь друг к другу, и жмем на спасительный восток. У нас шесть самолетов, снизу к нам не подойдешь, а на атакующих сверху у нас есть нерастраченный боезапас турельных ШКАСов. Все это успокаивает, мы готовы встретить «мессов». Вот они выходят на удобный им ракурс, сближаются – и начинается воздушная дуэль, суровая военная работа, и снова страх побеждается волей и долгом.

Кого-то из нас собьют, кого-то из штурманов вытащат из кабины

тяжелораненым, а ночью снова начнутся бредовые сны – не поможет и стакан хмельного вина.

Долгие годы после войны ко мне приходили два сновидения. Одно – как след ночного бомбометания немцами под Полтавой в конце сентября 1941 года. В одном из лесных кругляков у полтавского села Малая Рудка скопилось несколько разбитых воинских частей – пехотных, артиллерийских, а также наш отступающий полк. Тысячи людей раненых, заросших, подчиняясь какому-то неведомому приказу, скопились в этом круглячке, как в муравейной куче. Видимо, немцы об этом знали и всю ночь сбрасывали в окресности Полтавы осветительные бомбы, методично долбили фугасками все ночное пространство.

Ночная бомбардировка намного страшнее дневной – самолетов не видно, все небо наполнено зловещим прерывистым гулом и даже

если бомбардировщики проходят в стороне, кажется, что все бомбы сыплются на твою голову. Снилась же мне бесконечная армада тяжелых бомбовозов, ползущих на малой высоте в мелькании тьмы и света.

Причиной второго постоянного сна был эпизод совершенно противоположного характера – теперь бомбили и обстреливали мы.

Но наши пули летели в беззащитных голых немцев. И это страшное побоище тоже надолго нарушило мою психику.

Семь самолетов Су-2 бомбили мост на реке Сейм, по которому переплавлялись фашистские войска, угрожая защитникам Киева

окружением. Еще на подходе к цели мы увидели поляну, переполненную совершенно голыми солдатами, скопившимися у пяти дождевальных машин на берегу реки. «Белокудрые бестии» Гудериана, не встречая никакого сопротивления парализованного

Юго-Западного фронта, настолько обнаглели, что даже не позаботились

обеспечить себя обороной от воздушного нападения. От такого подарка отказаться было трудно, и наш ведущий капитан Львов на обратном пути решил всей огневой мощью ударить по самоуверенным захватчикам. Выстроившись цепочкой, один за одним, самолеты пошли на штурмовку. Су-2 были оснащены шестью самыми скоростными в мире пулеметами ШКАС, названными по именам их создателей (Шпитального-Комарницкого авиационный скорострельный), дающими по 1800 выстрелов в минуту. Один экипаж мог прицельно выпустить 9000, а вся наша группа – 63000 пуль в минуту.

Можете теперь представить, какая ужасная по своей античеловечной сущности картина развернулась перед нашими потрясенными взорами. В сорок первом году у наших воинов еще не было той ненависти к немцам, какая появилась в последующие годы, когда мы узнали о всех их злодеяниях в Белоруссии и на Украине.

Убийство голых человечков противоестественно для русских людей с их исконным правилом: лежачих не бьют. И хотя мы радовались успешному вылету, в душах осталось какое-то смущение, и это только говорило о величии советского солдата, о его высокой нравственной силе. Мы себя успокаивали тем, что это был справедливый акт возмездия. Но еще долго после войны я видел и этот страшный сон.

* * *
Однажды меня спросили, каков мой жизненный девиз, Я никогда об этом не думал и пробормотал что-то несвязное. Но потом решил облечь свой ответ в четкую форму:

Все есть для жизни, если есть

Отчизна, друг, любовь и честь.

Вот это я и считаю теперь своим девизом ибо четыре его составные являются основой в судьбе каждого человека.

Особо о дружбе. Существует мнение, что друг может быть только один, максимум два. Кто-то еще придумал, что чем человек умнее, тем меньше у него друзей, Это меня несколько огорчает, потому что по количеству друзей я дурак из дураков.

Если соединить высказывания разных великих людей о дружбе, то получится, что это чувство определяется искренностью, правдивостью, доверием, откровенностью и равенством.

Все это немедленно и естественно проявляется мной при встрече с порядочным, на мой взгляд, человеком. Живя с открытой душой, я всегда надеюсь, что и от меня людям скрывать нечего, потому и зачисляю в список друзей всех бесхитростных и честных знакомых.

Конечно, самой крепкой и проверенной считаю дружбу фронтовую, зародившуюся в молодые горевые годы.

В авиации эта дружба не ограничивается званиями и должностями. На встречах ветеранов можно видеть, как генералы сердечно обнимают и целуют своих бывших сержантов и рядовых товарищей.

Жизнь летчиков во многом зависит от тех, кто готовит самолет к вылету, а сам остается ждать и переживать на земле.

При полете бомбардировщика в строю штурман или стрелок-радист, имеющий оружие, себя защитить при нападении истребителей противника эффективно не может – неудобно стрелять, есть опасность рубануть по своему хвостовому оперению. И потому вся надежда на тех, кто идет слева и справа, на тех, кто верит, что и ты прикроешь их в нужный момент. Эта дружба высшей категории. И я помню множество боевых товарищей, в один миг ставшими моими друзьями.

Первым моим летчиком, с которым я поднялся в грозовое небо Украины, был младший лейтенант Василий Фоменко, живший перед армией в станице Пашковской и погибший в 1942 году.

Потом, когда полк выполнял боевые задания в Заполярье и на перегоне самолетов я оттачивал свое штурманское мастерство с такими великолепными летчиками, как бывший инструктор Ейского училища Петр Крылов, Федор Макарихин, Евгений Рашко, Петр Евстратенко, Дмитрий Иштокин, а также будущие Герои Советского Союза Константин Усенко, Евгений Францев.

Хочу добрым словом помянуть ушедших самых близких мне летчиков и штурманов Василия Кравченко, Макара Лопатина, Владимира Шведова, Героя Советского Союза Александра Богачева, золотых наших инженеров и техников Николая Екшурского, Владимира Цеха, Семена Жучкова и любимого нами комиссара Леонида Михайлова.

Грешно оставить в забытьи прекрасную женщину-патриота, учительницу ревдинской школы в Мурманской области, создавшую со своими красными следопытами музей нашего 13-го полка ВВС Северного флота. Именно ей мы обязаны тем, что она многих разыскала, собрала нас, освежила нашу память. В заполярном поселке благодаря ее стараниям и с помощью местных властей создан Холм Славы в память о погибших экипажах капитана Кузина и старшего сержанта Киселева. Ей, Вере Михайловне Фоменко, мы до конца ее жизни писали нежные письма и больше получали от нее.

В Москве я всегда встречался с бывшими радистами Костей Хинчиным и Алешей Урановым. В Ивангороде Ленинградской области жил летописец нашего полка Павел Цупко, а в Крыму Герои Советского Союза Константин Усенко и Иван Рачков. Давно уже нет моих друзей, они только в моем страдающем от одиночества сердце. И если я еще хожу по спасенной ими земле, значит, небесами предписано мне без устали повторять их славные имена.

После войны число моих друзей пополняли писатели и журналисты, к которым я отношусь с достаточным уважением, независимо от их политических и литературных направлений.

Пятьдесят три года рядом со мной шла Ирина Николаевна, верный друг и жена, подарившая мне двух прекрасных дочерей Галину и Наташу. Их мужья – два Владимира – Малышев и Неверовский честные труженики и порядочные люди. Они тоже близки к авиации – Неверовский мастер парашютного спорта, отец летчика истребителя, а Малышев заслуженный авиамоделист. И хотя моя негромкая фамилия на мне и закончится, надеюсь, что два внука Костя и Саша, внучка Анна и три правнука Тимофей, Степан и Василий с честью продолжат мои дороги, не разменяют Родину на тряпки, не клюнут на теленаживку.

Радостно, что в последние годы многие молодые люди одумались, стали понимать, что страшно отдавать великую страну позору и бесчестию. Эти молодые и будут создавать могущество новой России. Этим я верю и хочу быть с ними.

* * *
Да, мы из великого племени созидателей и победителей.

Из российской глухомани по призыву вождя мы шли учиться, чтобы «обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество»

Мы хотели жить по христианским заветам, но рай построить на земле.

В потемках, на нехоженой тропе мы натыкались на сучки, расшибали лбы. Но неколебимо и упрямо шли на огонек далекого призрачного счастья, которое казалось нам близким. Мы спешили, Мы искренне верили в свою рабоче-крестьянскую правду Нами восхищался мир, потому что на его глазах мы сказку делали явью

Но другой мир нас ненавидел, потому что из лапотной России мы создали могучее государство. Рукой Гагарина мы впервые потрогали звезды. Теперь нам говорят, что мы жили не правильно.


Возможно, это так. Десятиклассники умнее первоклашек Но пока мы живы, пока ходим по спасенной нами земле, не отнимайте у нас нашу юность, наши мечты и дела. Правду нельзя создать ложью.
Я летал над нашей большой и красивой землей. Самолеты, созданные руками наших ученых, инженеров и рабочих носили меня от Балтики до Тихого океана, от Баренцева моря до гор Кавказа.

Где бы ни был – всюду я был дома.

Мне везде, где горы и поля,

Теплую ладонь аэродрома

Подставляла ласково земля.

Оттого, может, я горше других переживаю развал великого Союза. Мы жили в трагические, но прекрасные годы. И как бы сейчас их не чернили, каяться мне не в чем. Жил трудно, но честно. И горжусь поколением Михаила Шолохова и Александра Твардовского, Николая Островского и Зои Космодемьянской, Алексея Стаханова и Марии Демченко, Валерия Чкалова и Александра Покрышкина, Сергея Королева и Юрия Гагарина. Я жил с ними в одно время и учился у них любить Родину.


* * *

Под утро мои мысли прервал легкий теплый дождь. Облака закрыли небо и сумбурно перемещались навстречу друг другу. Грузные, причудливых очертаний тучи медленно текли на запад, а низкие, совсем редкие, растрепанные, летели на северо-восток, туда, где лежали сухие калмыцкие степи, Вдалеке вспыхивали зарницы, а мне казалось, что это отсветы боя. На душе было горько и тревожно. Истосковавшись по влаге, земля пила дождевую воду жадно, ненасытно, и только редкие ручейки скользили по ее потрескавшимся губам, Когда из туч выходила луна, проглядывали пирамидальные тополя, как мачты призрачного парусника, тихо плывущего по широкой станичной улице. Близился новый день. Какой он будет, я не знаю. Хочется, чтобы он был лучше сегодняшнего.



  1   2   3   4   5   6