Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Арно Сурво1 Нехельсинкское время




страница1/3
Дата02.07.2017
Размер0.51 Mb.
  1   2   3
Арно Сурво1

Нехельсинкское время
В 1934 г. Хейкки Хаавио записал в финляндской деревне Лийматтала прихода Большое Саариярви народное предание, повествовавшее о столкновении между шведскими и русскими войсками в период Северной войны. В силу ряда причин, посвящённое этой теме исследование появилось (оказалось востребованным) лишь через много лет2. Суть сведений, записанных Х. Хаавио и обнаруженных им в других источниках, сводилась к следующему. Штаб русских войск располагался в приходском центре Саариярви; финский отряд обосновался в деревне Лийматтала. Один из жильцов дома Телликка (Tellikka), расположенного на берегу Пюхяселькя, принял сторону русских и попытался отговорить русского командира от вступления в сражение в тот день («потому что он был бы застрелен»), однако тот не внял увещеваниям и со своим отрядом выдвинулся в сторону занятой финнами деревни. Финны устроили на пути засаду, в которой русский командир был убит. Русские, имея превосходство в силе, решили отомстить и разбили противника.

Местные жители показали Х. Хаавио место, где, согласно преданию, произошло сражение. Там же, якобы, сохранились и места захоронений. Более обширные, но в главном совпадающие сведения были записаны в конце XIX века К.Й. Ялканеным3. Хаавил отмечает, что предателем из дома Телликка в них назван лопарь, объясняя разночтения тем, что фольклористика так и не смогла выяснить, кем был лопарь, часто присутствующий в различных текстах: «В любом случае, здесь, как и во многих других преданиях, под образом лопаря подразумевается злонамеренный человек». Пастор прихода Саариярви Г. Валлгрен в послании духовному капитулу от 3 февраля 1750 г. сообщает: «В 1713 году в этом приходе произошла стычка между отрядами шведов и русских…» В рапорте современника тех событий, шведского главнокомандующего генерал-майора К. Армфельта4 указан 1714 г., на основе чего, согласно Х. Хаавио, возникло представление о двух разных сражениях и в обоих случаях командиром отряда назван капитан Энберг1. Х. Хаавио ситает, что местные жители, у которых пастор Валлгрен записал сведения, просто перепутали года: «Присутствующая в повествовании пастора Валлгрена дата, возможно, объясняется тем, что он поведал о событии на основе рассказов местных жителей, ещё живых современников войны, и поместил его в 1713 г., когда завоевание нашей земли на самом-то деле и началось. По прошествии десятилетий [со времени битвы] его рассказчики наверняка не смогли назвать точную дату - может быть, лишь сказали, что стычка произошла в такую-то зиму. Думается, что Валлгрен услышал бы от своих рассказчиков и о втором сражении, имей оно место. Дату из рапорта Армфельта можем считать надёжной». О сражении и пленении капитана Энберга говорится также в рапорте князя Голицына2. В вариантах, записанных К.Й. Ялканеным, русским командиром назван Инберг или Илберг. «В данном случае, как далее сможем убедиться, история превратила нашего командира в русского», пишет Х. Хаавио, но в целом считает описание событий совершенно достоверными, что подтверждается также финляндско-шведскими и русскими источниками. Для Хаавио факт перекодировки явно возмутителен, ведь речь идёт об известном участнике войны. Капитан Саломон Энберг провёл несколько удачных рейдов в тылу русских войск: «Действие его отряда стали настоящим чудом».

Основываясь на приведённых источниках, Х. Хаавио резюмирует сведения о сражении: «У кирхи Саариярви, бывшей важным узлом между провинциями Похьянмаа и Саво и, в то же время, на пути в Хяме, зимой 1713-1714 гг. расположился русский генерал Щёкин с примерно 3000-м войском. Капитан Энберг был послан с заданием сделать невозможным перемещения [русских] по дороге из Саариярви в Саво или по крайней мере создать им помехи на пути. Не встречая противника, он добрался до Лийматтала. Русский шпион, которым, возможно, был кто-то из местных жителей – ведь крестьяне не особенно жаловали партизан, так как русские мстили им за вызываемые партизанами неприятности – [итак, этот шпион] принёс в Саариярви весть о появившемся глубоко в тылу разведывательном отряде. Для уничтожения отряда генерал выделил из своего войска 500 казаков под командованием полковника Рене де Теллиака. Подчинённые Энберга, квартировавшие в Лийматтала, узнали о приближении русских и, ожидая встретить меньшие силы противника, заняли выгодные позиции на возвышенности Хуосиайсмяки на восточном берегу Мусталайспуро, решили взять русских врасплох и открыли огонь. Русские были готовы, и, возможно, они также знали о планировавшейся засаде. Они выполнили окружной манёвр и уничтижили финский отряд, заполучив множество пленников, в т.ч. Энберга. Русские добились своей цели. Дорога на Саво вновь была в их распоряжении».

Далее Х. Хаавио приводит биографию капитана Энберга, подчёркивая героику его образа: «У нас имеются некоторые сведения о капитане Энберге. Он был настоящим партизанским командиром1. Энберг родился в 1685 г. в восточной Финляндии. В труде, посвященном офицерам Карла XII, Адам Левенхаупт упоминает2, что он служил в нарвском гарнизоне в должности унтер-офицера, в 1704 г. попал в плен к русским, но бежал уже на следующий год. Будучи произведённым в офицеры, он затем служил в пехотном полку провинции Хяме и вырос до капитана 21/12 1710. Левенхаупт упоминает, что Энберг попал в плен в сражении у Пялкяне 7/4 1714, но ранее мы смогли убедиться, что его пленение произошло в тот же день в Лийматтала. После сражения у Лийматтала русские увезли Энберга в Москву, откуда он бежал уже в начале следующего года. Через окрестности Петербурга, Карелию и Саво он, наконец, добрался в марте до Уумая и присоединился там к армии Армфельта. Во времена Ништадского мира встречаем его в Данциге».

Сравнивая фольклорный текст с рапортом князя Голицына, Х. Хаавио отмечает: «Согласно преданию, Телликка – дом, в котором жил предатель. Со своей стороны, русский источник упоминает о командире русских полковнике de Telliac’е. Дом Телликка и сегодня есть в приходе Саариярви на берегу Пюхяярви примерно в миле от места битвы на Хуосиайсмяки. Это имя присутствует в документах, предшествовавших большой ненависти (фамилия Tillikka/Tellikka упоминается, например, в судебном протоколе от 1706 г.). Таким образом, исключается возможность того, что дом Телликка получил название согласно имени русского полковника. Остаётся полагать, что случайное тождество имени [с именем полковника] связало его со сражением таким печальным образом и превратило жильца дома в предателя». Далее Х. Хаавио приводит в качестве аргумента «психологическую черту», свойственную народным преданиям, а именно: народная память упрощает факты и также преувеличивает их значение. Поэтому, согласно мнению исследователя, по прошествии десятилетий, рассуждая о военных событиях, местные жители искали причину поражения капитана Энберга и финского отряда и на основе совпадения имён пришли к выводу о предательстве жильца дома Телликка, а имя русского полковника просто стёрлось из народной памяти: «Видимо, можем на основе этих предположений очистить репутацию давнего жильца дома Телликка».

Опубликованию статьи предшествовал доклад по теме, сделанный Х. Хаавио в 1947 г. на заседании Исторического Общества г. Турку1. Это не просто исследование т.н. микроисторического уровня. Автор отразил представления немалой части финляндского общества и, прежде всего, элиты, воспринявшей поражение Финляндии во Второй Мировой войне как личную трагедию. В стране работала советская наблюдательная комиссия, режим сменился, к власти приходили просоветски или более нейтрально к СССР настроенные политики, в оппозиции оказывались буржуазные националисты, ещё недавно преследовавшие финляндских коммунистов и проповедовавшие русофобию. В 1947 г. на Парижской мирной конференции были определены послевоенные границы Финляндии. Не менее значимые изменения происходили на символических границах. Статья Х. Хаавио явилась аллегорией на современность, в которой тест писался. Освобождая имя капитана Энберга из символического плена и восстанавливая честь дома Телликка, он предпринял попытку девальвации и перекодировки «прорусской» версии связанного с Северной войной мифа, что стало одним из множества примеров (де)мифологизации2, которой подвергались национальные символы. Вскоре конфликт приобрёл международный кинематографический масштаб. В 1959 году на экраны вышел советско-финляндский художественный фильм «Сампо»3. В снятом по мотивам «Калевалы» фильме-сказке центральным женским персонажем «посюстороннего» выведена Анникки, сестра кузнеца Илмаринена, вокруг судьбы которой разворачивается противостояние с мифической Похъёлой (Север). Финляндия попала в орбиту советского влияния в самом сокровенном. Миф был, казалось бы, низведён до уровня сказочной фантазии, но, по сути, приобрёл актуальное звучание в контексте «холодной войны». Известие о заключении контракта вызвало в Финляндии газетную шумиху. Инициатива по созданию художественного фильма исходила от советской стороны, и уже поэтому финляндские кинематографисты были обвинены в «продаже Калевалы чужакам». Одновременно с советско-финляндским фильмом «Сампо» в США вышел научно-фантастический фильм на тему рун о Сампо «The Day the Earth Froze», снятый американцами в Финляндии. Реклама фильма в США обещала показать «борьбу против сил зла, пришедших из другого мира, и леденящий ужас, какого [зрителю] ещё не приходилось испытывать». В 1960-х годах фильм демонстрировался, по крайней мере, на территориях проживания американских финнов, но неизвестно, показывался ли он в Финляндии1.

В качестве тотальной пацифисткой антитезы большой ненависти и любой идеологии, в тот же период появился роман В. Линна «Неизвестный солдат» (1954 г.)2, имевший автобиографический оттенок. Произведение спровоцировало крайнюю степень возмущения со стороны «правых», призывы запретить публикацию книги и бойкотировать её распространение3. Ранее подобную реакцию вызвали «Семерых братьев» А. Киви (1870 г.)4, творчество которого было В. Линна близким по духу. Оба писателя сделали ставку на гиперболизацию «внутренней» речи5 героев своих произведений. У Киви заговорило доселе молчавшее простонародье (большую часть текста занимают диалоги персонажей), что «карнавализировало» иллюзии снелльмановской модели1, Линна превратил в героев «неизвестных солдат», высмеивающих всякую идеологичность и замкнутых в мире «маленького человека»2. В понимании специфики финляндских дискурсивных баталий особый интерес представляют озвученные в романе базовые этнические мифологемы.

Все сбежались посмотреть на убитого. В можжевельнике лицом вниз лежал русский лейтенант – с таким же оскалом как у [убитого в том же бою] Вуорелы, только он не вызывал никаких чувств, кроме любопытства.

- Гляди, как далеко он отполз. Под ногтями ещё земля.

- Не больно-то они заботятся о своих. Видать, оставили живым.

- Крепкий парень. Десяток метров на руках прополз.

Солдаты с серьёзными лицами стояли вокруг мёртвого, разглядывая его, потом Рахикайнен постучал стволом винтовки по каске и сказал:

- Алло! Ну-ка, скажи, холодно у русских в аду!

Ванхала огляделся, улыбнулись очень немногие, и он тоже сдержал смех. Рахикайнен принялся снимать с мёртвого знаки различия3.

У моста Ванхала сбежал вниз, наполнил поллитровую бутылку водой и, размахивая ею, захихикал:

- Чуть-чуть онежской волны!

Ему вспомнились слова пропаганды из рупора на Чёртовом бугре.

- Эту песню нам уже не петь.

- Не стала эта речушка границей Финляндии.

- Не всё ли равно, чёрт побери. Теперь хоть кончится эта проклятая беготня взад-вперёд.

- Вы думаете, на этом мы с русскими и квиты? Не-е-ет.

- На Перешейке наши бегут поджавши хвост.

- Что же теперь делать?

- Вот увидите, ребята, нам ещё придётся заплатить за каждое дерево, которое мы тут срубили.

- Да, этой каши и нашим внукам расхлёбывать хватит.

- Я знаю одно, - сказал Рокка. – Ежели сызнова будет маневренная война, значит, клади зубы на полку. Нам и в позиционной войне рациона насилу хватило, а теперь, братцы, опять будем считать крохи.

- Слабым пасть на жизненном пути – сильным всё дальше и дальше идти.

- Да заткнись ты!1.


Х. Хуртта предполагает, что в поговорке kylmä kuin ryssän helvetissä ’холодно как в аду рюсьского’ присутствует сегодня редко встречающаяся, но в старофинском литературном языке некогда распространённая форма т.н. дативного генетива (datiivigenetiivi): Luojan kiitos ’благодарение Создателю; букв. «благодарение Создателя»’2, minun on kylmä ’мне холодно; букв. «мой холодно»’, anna kättä köyhän miehen, köyhällä on lämmin koura ’подай руку бедному человеку, у бедняка тёплая ладонь; букв. «подай руку бедного человека, у бедняка тёплая ладонь»’. Не всегда понятно, имеет ли место обычный или дативный генетив. В выражении kylmä kuin ryssän helvetissä форма ryssän, видимо, многими воспринимается, как обычный генетив, и, соответственно, ад рюсьского связывается с Сибирью. Если же рассматривать форму ryssän как дативно-генететивную, то поговорка означает kylmä kuin ryssällä helvetissä ’холодно как рюсьскому в аду’3. В дативном генетиве отражён важнейший аспект коммуникации4: она становится возможной, благодаря области пересечения между взаимодействующими смысловыми пространствами. Субъект коммуникации автокоммуникативно отождествляется с каким-то из качеств или признаков объекта и таким образомв таком образевзаимодействует1.

Kylmä kuin ryssällä helvetissä действительно можно перевести ’холодно как рюсьскому в аду’, но на фоне этой отстранённости и дистанцирования скрыто самоотождествление с рюсьским ледяного ада. Лопарь Ёукахайнен, из-под тишка стреляющий в Вяйнямёйнена, – типичный рюсьский. Первоначальный вариант «Калевалы», изданный в 1835 г.2, начинался как раз с этого эпизода. Вяйнямёйнен рождается после того, как тридцать лет и зим проспал в чреве матери. Он идёт в кузницу и куёт соломенного коня, на котором отправляется в путь. В засаде его подстерегает Ёукахайнен. Лопарь изготовил огненный лук из железа и меди, украсил его золотом и серебром и изображениями животных. Вяйнямёйнен скачет по морю, лопарь стреляет и на третий раз попадает в коня. Ёукахайнен стреляет в Вяйнямёйнена, хотя и три Девы Природы (Луонноттарет), и мать запрещают ему покушаться на мудреца: «Вяйнямёйнен сын твоей тётки». Э. Лённрот пишет в резюме к руне, что лопарь озлоблен на Вяйнямёйнена «неизвестно по какой причине». События «Калевалы» окончательной лённротовской редакции (1849 г.) начинают разворачиваться благодаря свирепому восточному ветру3.

Причина «родственная»: «своё» в «чужом», «чужое» в «своём». Восточный ветер наиболее губительно сказывался на урожае финляндских крестьян, принося то жару, то затяжные дожди4, что послужило природно-климатическим обоснованием особой мифологизации восточного направления, традиционно всё же имеющей амбивалентный характер. «С незапамятных времен на этой земле жили люди русской веры. Они ушли в ту сторону, откуда начинается день», пишет Т. Швиндт в очерке Приладожской Карелии1. В этих словах не отвлечённая метафора, в них обозначен один из ключевых моментов сакрализации ландшафта. В знахарской практике излечение болезней происходит на исходе луны, когда kuu kuoloo ’луна умирает’, с чем отождествляется умирание болезни. В диалектах восточной части Карельского перешейка этот период лунного цикла означался словом alapuoli ’букв. «нижняя часть/сторона»’, соответственно, «рост луны» - yläpuoli ’«верхняя часть/сторона»’. Yläpuoli является также синонимом ylämaa ’«верхней земли»’, что означало ’«сторону России, русскую сторону»’ (обычно северное побережье р. Невы). Православное население, независимо от этнической принадлежности, маркировалось финляндцами-лютеранами по конфессиональному признаку как русские. В местных диалектах Venäjän kokka ’русский крюк, букв. «крюк России»’ означал свастику, вышивавшуюся на полотенцах, а Venäjän jumala ’русский бог, букв. «бог России»’ - вышивку, украшавшую прореху костола2. Контаминация половины, стороны, нижнего/верхнего, дна, севера, амбивалентный характер верований и ритуального лексикона (заимствования из русского) отсылают к идее двойственного потустороннего, которое совмещает в себе черты «нижнего» и «верхнего» миров через отождествляемую с ними инаковостью1.

В очерке Т. Швиндта Приладожье представлено землёй обетованной для любителей древностей. У некоторых местных жителей хранились реликты каменного века: «стрелы Укко» (верховный бог, властитель погоды и громовержец прибалтийско-финской мифологии), а в одном из домов даже каменный топор. Красной нитью в тексте проходят предания о мифических великанах, населявших территорию до финнов и лопарей2: «На Ладожском побережье существует предание, что когда-то в этих местах жили огромные люди, так называемые метелиляйнены, или мунккилайнены, которых постепенно вытеснили отсюда лапландцы и финны. Одной из самых распространенных можно считать легенду о девушке-великанше и пахаре. В ней говорится вот о чем: девушка-метелиляйнен случайно наткнулась в лесу на чужака, который пахал землю на лошади. Она побежала к отцу и все ему рассказала. Отец велел отвести его к тому месту и, увидев пахаря, понял: «Нам придется уйти отсюда и оставить землю пришельцам.

Легенды о метелиляйненах сохранились почти повсеместно. <…> Между островами Риеккала и Тулолансаари есть два островка: один совсем маленький – Лиеритсаари, а другой чуть побольше – Хийретсаари. На них сохранились длинные низкие ограждения из камня, протянувшиеся вдоль берега. На Хийретсаари, кроме этого, имеется еще один вал, длиной примерно с версту, который окружает почти весь остров, – причем оба вала расположены на расстоянии десятка саженей от берега. С внутренней стороны кругового вала насыпано много камней величиной с кулак. По преданию, метелиляйнены собирали эти камни для военных целей и во время сражений, спрятавшись за валами, кидали их за версту друг в друга с острова на остров». Метелиляйсет (> meteli ’шум, драка, бунт’) или мунккилайсет (> munkki ’монах’) отличались громадным ростом и с невероятным шумом передвигались по лесу.



Аудитивный аспект финской мифологии по-особому представлен в материалах, связанных с опытом полтергейста, на основе которых П. Клеметтинен анализирует социальные конфликты, присутствующие на фоне подобных переживаний (монография озаглавлена: Mellastavat pirut ’Шумящие (бунтующие, дерущиеся) черти’; > melu; синоним meteli). В рассматриваемом исследователем карельском материале всегда имеют место противоречия между представителями разных местных культур и этнических групп. Ни в одной из записей не идёт речь о выяснении отношений с помощью колдовства, например, между соседями или семьями одной деревни1. Унифицированность материала выглядит совершенно неправдоподобной. Вряд ли основной причиной может быть обычное недоверие рассказчиков к собирателям фольклора. Ситуация скорее представляется следствием тенденциозности, свойственной полевой работе и интерпретациям исследователей. Тенденциозность эта не только в упоминаемой П. Клеметтиненым приверженности учёных «настоящей» мифологии, в представления о которой не вписывался «bookлорный», по мнению тогдашних исследователей, чёрт2. Более весомые причины кроются в различных культурно-идеологических контекстах, в которых тексты появляются, фиксируются и интерпретируются. Однородность текстов в плане взаимоотношений «своего» и «чужого» гармонирует со стремлением и обречённостью приходящих к власти политических сил переделывать финляндскую культуру в искусственный монолит, будь то крайний национализм или его современная противоположность. Используемые П. Клеметтиненым материалы в основном были записаны собирателями в 1930–1940-х годах, в расцвет финляндского национализма, обусловленного военными реалиями международной политики и также обуславливавшего последние. Случаи, о которых говорится в записях, относятся к самому концу-началу XIX-XX веков. Также важно то, что исследование Е. Клеметтинена касается Карельского перешейка и Приладожской Карелии. Население этих территорий, в том числе, рассказчики, у которых, были записаны тексты о «шумящих, бунтующих, дерущихся чертях», в начале столетия были современниками и, возможно, даже участниками дореволюционных («)освободительных(») начинаний, гражданской войны3, а в близком будущем/недавнем прошлом превратилось в беженцев. Вне поля зрения П. Клеметтинена остались заметки Т. Швиндта, проливающие свет на предысторию связанных с полтергейстом верований и специфику истории пограничного «пространства-между»1. Очевидно, представления о «чертях» коренятся в более ранней мифологии, переплетённой, в свою очередь, с действительностью религиозных войн. Во время шведской экспансии монастыри подвергались разорению, и православное население вместе с монахами и священниками, подобно былым великанам, покидало обжитые места, что нашло отражение в местных преданиях: «В деревне Силланкорва, в той ее части, что зовется Лукарюхмя, была страшная битва. По преданию, во время сражения воины стояли по колено в крови». <…> На острове Сорола, у самой воды, есть два кладбища. Оба находятся в устье пролива, но одно со стороны Лахденпохья на территории нынешнего поместья Фримана, а другое - со стороны Харви. Причем второе кладбище, вероятно более древнее, расположено в поле, под горой. Неподалеку можно видеть остатки фундамента старинной церкви. Вот, что говорится в народном предании: «Сорольская церковь была уничтожена во время большой войны. Русские ушли, утопив колокола в устье пролива и завалив их камнями. Это была самая большая война со времени Нового Завета»».

В 1771 в Турку был издан финноязычный перевод вышедшего в том же году в Стокгольме текста, объяснявшего причины очередной начатой Швецией войны 1741-1743 годов: «Главной темой обсуждения была необходимость завоевания Швецией и её братьями по союзу всей эстонской земли, Курляндии, Карелии и Ингрии вместе с их обитателями, ранее принадлежавшими Швеции, а также всего Ладожского моря кверху от Свири [Seweri] и далее вдоль вод Онеги, с восточной стороны вдоль упомянутой водной линии на север [pohjainen ’север, северный; донный’] до самого Ледовитого моря»2. В цитатах из статьи Х. Хаавио немало примеров ретроспективного перевода финляндцев из объектов истории в её субъектов (завоевание нашей земли, наш командир и пр.). Рассказчиками исследователя были местные светские и церковные чиновники. Автор статьи упоминает имя и должность каждого из них, чем лишний раз обозначивается авторитетность записанных им сведений. Х. Хаавио, в отличие от пастора Валлгрена, на которого ссылается, говорит о финских, а не о шведских войсках, хотя Финляндия не являлась субъектом Северной войны1. Подобное нередко встречается и в интепретациях роли Финляндии во Второй Мировой войне, когда исследователи пытаются придать участию в ней Суоми сугубо суверенный статус. Отождествление Финляндии с экспансивными планами Швеции, проведение соответствующих исторических аналогий и, в то же время, противоречащие этому рассуждения о «самостоятельной войне» – ход понятный и естественный для (де)мифологизации. Имея богатую предысторию, финляндская пропаганда к предвоенному периоду сформировалась в один из мировых образчиков русофобии и антисоветизма, что сказалось на судьбе приграничных территорий и в целом финно-угорских этносов1. Х. Хаавио не скрывает своих исторических и идеологических пристрастий, рассуждая о предателе и предательстве. Цель его статьи в реабилитации имён далёких соплеменников, проведении параллелей с современностью и, в итоге, самореабилитации «правой» элиты.

Приведённые ранее выдержки из романа «Неизвестный солдат» связаны с наиболее важными периодами новой «северной» войны: начало военного похода финляндцев в 1941 г.2 и результат двух с половиной лет позиционных боёв. Оставлению свирского плацдарма предшествовал конфликт, где наиболее ярко проявилась амбивалентность «внутренней» речи персонажей. Благодаря воинскому опыту и человеческим качествам, прапорщик Коскела пользуется безусловным авторитетом у солдат. Добросовестно выполняя воинский долг, он, как и прочие «неизвестные солдаты», всё же не имеет чёткого представления, за кого и зачем воюет3. Выпив со взводом браги («северо-восточная» братчина), Коскела4 направляется в штаб, где празднуют офицеры. «В Иерусалим. <…> На главную квартиру фюрера», говорит он подчинённым (на «юго-запад»).
Очкастый прапорщик продолжал прерванную песню:

- Die Strasse frei den braunen Bataillonen. [Дорогу коричневым батальонам.]

Коскела уставился на прапорщика. Тот продолжал петь, но под взглядом вновь прибывшего ему стало не по себе. Его голос утратил уверенность, и он сбился с мотива, пытаясь сохранить самообладание под этим тяжёлым взглядом. Наконец он совсем умолк.

Коскела внезапно сказал:

- Сипериа болсой тайка.

- Что это значит? – неуверенным, но всё же вызывающим тоном спросил прапорщик.

Коскела, не отвечая ему, таким же монотонным голосом продолжил:

- Топра диен.

Тут прапорщик вконец утратил самообладание и потому разозлился.

- Кто смеет здесь говорить по-русски?

- Я, Коскела, из Финляндии. И спуску никому не дам.

Заметив, что Коскела ищет ссоры, Карилуото предложил было ему выпить, но Коскела оттолкнул его руку и начал долбить:

- Адин, тва-а, три-и, пиет… Адин, тва-а, три-и, пиет…

- Ты что-нибудь против меня имеешь? – спросил очкарик, ещё больше разозлившись, но Коскела продолжал своё:

- Унион… совиет… сосиалист… тис… лист… к репуплик-ик…. Холотна, харасоо, маатуска… Диевуска… красни солтат… комсомолски, хоморавитса, булаева… свир… Та-ра-рай-ра-а… ра-ра рай… ра-а…

Тут очкарик понял, что причиной этой бурной речи послужила песня на чужом языке, которую пел он сам, а потому он сказал:

- Ну, я и по-фински умею. И пожалуй, будет лучше всего, если ты будешь говорить по-фински.

- По-вински… по-свински… свинцовая дробь… Та-ра-рай-ра-а. Охотник на медведей Мартти Китунен… Ри-ти, ра-ти, рал-ла… Зима пришла…

Коскела вдруг перешёл на финский. Во всё убыстряющемся ритме, скрежеча зубами, он хрипло запел:

- Замети, вьюга, бородушку, белоснежную головушку…

На последнем слове он вдруг встал и ударил прапорщика, который тоже поднялся с кровати. Прапорщик без чувств рухнул на пол, его очки отлетели в угол1.
Инцидент остаётся без последствий, чем подчёркивается особая знаковость ситуации. «Коскела-Вяйнямёйнен» победил в песенном поединке «немца-Ёукахайнена»2. Слово болсой монолога Коскелы, благодаря перекрестной пропаганде, распознаваемо на всех языках персонажей романа (большевик). В оригинале не bolsoi, а polsoi, ещё более созвучное финскому polsu ’большевик (разг.)’. Polsu – символ походов белофиннов в Карелию в начале 1920-х годов, ставший особенно популярным благодаря появившейся на фоне тех событий белофинской песне «Kuularuiskulaulu» («Песня пулемёта»)1. Isotalon Antti ’Антти Большой-Дом’2 пришёл со своим воинством из Хярмя и сокрушил бунтовщиков («красных» финнов). Но с границы слышится угрожающий призыв, и Антти отправляется в Карелию. Там он обращает большевиков в бегство: «Пулемёты вдарили tärärättättättää, / пришлось большевикам свои позиции оста-а-ви-ить (jätätättättää)»3.

Тайка/taika также обладает особой смысловой двойственностью. На первый взгляд, кажется, что подразумевается сибирская тайга, но в таком случае по-фински должно было быть taiga. Taika означает ’волшебство, колдовство, магическое действие’4.

В 1907 г. в столичной финляндской газете были опубликованы экспедиционные заметки подписавшегося инициалами автора, о предпринятом им путешествии по северо-западу Российской Империи5. Собирая коллекции для музея, У.Т. Сирелиус смог в полной мере оценить повседневность т.н. этнографической действительности. Он вынужден постоянно оправдываться, разъясняя смысл своей работы, торгуется с местным населением, покупая кушаки и сороки, потом сдаётся и платит явно завышенную цену. Финно-угорские соплеменники оценили по-своему попытку откупиться. «Кто-то громогласно предложил меня повесить. <…> народ и, особливо, женщины, приняли меня за Антихриста, о котором пророчествовалось. Даже заплаченные мною деньги вызывали подозрение, «поскольку платил уж слишком щедро». Подозревалось также, что я не русский, но какой-то иностранец с подлыми намерениями. <…> На следующий день, когда я фотографировал один из домов, на меня накинулась с граблями какая-то ошалевшая баба. Я спросил, чем вызвана такая злонамеренность, и услышал в ответ, что от моего фотографирования и прочей деятельности ничего хорошего ждать не приходится. Ситуация оставалась напряжённой, и, во избежание бóльших неприятностей, я решил покинуть эту местность. Любое несчастье могли списать на мой счёт. У свиней как раз обнаружилась чумка»1. В путевых заметках учёного есть совершенно обыденная фраза: «Мой путь лежит по котласской ветке на север от Вятки». Выдержки из перевода текста, опубликованные недавно в одном из ямальских изданий1 озаглавлены почти теми же и совершенно по-иному звучащими словами: «Мой путь лежит на Север». Целью путешествия действительно был Север. Хотя на Ямал Сирелиус в этот раз не собирался, редакция журнала, видимо, поминая его прежнюю поездку на Ямал и контекстуализируя публикуемый материал в местном ключе, точно определила настоящую цель экспедиции. Сирелиус отказался от путешествия в удалённые зырянские деревни - «услышал, что жизнь там проходит так же». «Так же» - значит ещё более реальная опасность. Он всё же добрался до северных пределов: «Здесь в Казани боятся наступления холеры. И не напрасно. В нищем, испытываемом голодом крае болезни есть где развернуться. Устрашающие вести из Самары не радуют путешествующего этнографа, поскольку именно в этих примитивных и мрачных условиях лучшее место для его работы». Сирелиус путешествует по северо-западу России, но под влиянием мифологем пишет о Северо-Востоке, Рифейских гор которого достигает2.

В 1917 г. языковед Л. Кеттунен отправляется в вепсский край на поезде Петербург-Сибирь. Даже в предреволюционной неразберихе вряд ли был поезд с таким путевым листом. Как и Сирелиус, Кеттунен оговаривается неспроста. По прибытии на место, до него доносятся слухи, что в Питере произошла какая-то революция, редкая и запаздывающая корреспонденция (почтальону недосуг, участие в братчинах важнее) тревожит его волнениями в Финляндии и возможностью начала гражданской войны. В остальном действительность будто списана с «Калевалы». Кеттунен и сам принимает участие в братчинах, буквальным образом соответствующим «похъёльским пирам», о которых он читал в эпосе. Когда вепсы прослышали, что в паспорте путешественника значится dohtorj, ему поневоле пришлось совмещать полевую работу с магической практикой. Исследователь отчаялся, пытаясь объяснить крестьянам рациональный характер лечения. Наиболее необычным оказалось восприятие местным населением самой собирательской деятельности. Кеттунен долго не мог понять, почему дети постоянно обращаются к нему с просьбой: «Лаурушко, запиши и меня!» Со временем этому нашлось объяснение. Местные жители признали, что заблуждались, подозревая исследователя в шпионаже в пользу Германии: «…я услышал последнюю деревенскую интерпретацию по поводу характера своей работы. Меня, якобы, послали переписывать народ для его переселения в другое место. <…> Кто-то горевал, что придётся оставить родной дом, а кто-то считал эти земли настолько бесплодными, что радовался переселению, лишь бы переписчик определил его в хлебное место». Хлебным местом оказалась Сибирь: «Кто-то своими глазами видел, как красногвардейцы забирали у пассажиров поезда муку. И те же красногвардейцы отправили царя в Сибирь, в хлебную землю. Теперь царь в отместку не даёт везти оттуда зерно, а сам, конечно же, всегда ест досыта. Если он заслужил наказание, то надо было бы его немного подержать в голоде, то есть сослать куда-нибудь поближе к этим местам, где знают, что такое бедность.

Кто-то задаёт вопрос, откуда, мол, взялись красногвардейцы. Пришли к выводу: они из буржуев»1.

Й.Э. Саломаа в статье «Об историческом скептицизме», напечатанной в том же сборнике, что и текст Х. Хаавио, видит корень означенной им в заглавии проблемы в ограниченности исторических источников, к тому же, обычно имеющих предвзятый, тенденциозный и отрывочный характер, замалчивающих там, где следовало бы свидетельствовать, и излишне подробных, когда было бы лучше умолчание. Исторический скептицизм основывается на представлении, согласно которому объектом истории является прошлое само по себе. Стремление к овладению как можно большим количеством исторических фактов приводит исследователей к заблуждению по поводу собственной компетенции, в то время как профессионализм, на самом деле, требует специализации. Й.Э. Саломаа критикует отчуждённый взгляд на историю: историк изучает современность, настоящий, живой мир, пришедший на смену исчезнувшему прошлому, и задача исследователя в воссоздании цепи событий, приведшей к сегодняшнему положению вещей. Таким образом, объектом изучения является не прошлое само по себе, но то, как история находит своё выражение в настоящем: «История не есть что-то внешнее, постороннее для человека, она существенная часть его самого. Потому что человек не только пребывает в истории, он несёт в себе историю, которую изучает. В истории обнажается действительная природа современного человека»2. С 1836 г., когда в журнале «Mehiläinen» («Пчела») вышла статья Э. Лённрота «О плачах Русской Карелии»3, по 1989 г., когда С. Корхонен опубликовала библиографию научных публикаций, затрагивающих тему смерти, в Финляндии вышло 368 подобных текстов4. Позднее С. Корхонен стала готовить библиографию, охватывающую последующие пятнадцать лет5, предполагая её небольшой объём, но была крайне удивлена. Ею было обнаружено в два раза больше текстов. В новую библиографию включены также статьи и монографии, касающиеся философии смерти, темы смерти в искусстве, языковедческие и литературоведческие исследования (всего чуть более 150 публикаций), что свидетельствует как о многообразии подходов к феномену смерти, так и о признании этого «многоголосия» в качестве элементов научного библиографического метаописания1.

Русский Дед Мороз из Великого Устюга соответствует канонам финляндской мифологии, согласно которой Россия - это Смерть и Сибирь2. Siperia opettaa, Сибирь научит - эквивалент идиомы жизнь научит. Финляндцы оказались на крайнем северо-западе финно-угорского пространства, но истоки финской традиции на северо-востоке. Противостояние с Похъёлой «Калевалы» стало аллегорией их двойственного отношения к премодерновому прошлому и нивелирующей рациональности модерна. Вепсы были правы насчёт автокоммуникативной природы классовой борьбы. Под «фольклористикой», которая, согласно Хейкки Хаавио, «так и не смогла определить, что за личность был лопарь, фигурирующий во многих преданиях», очевидно, должно понимать его брата Мартти Хаавио (1899-1973), бывшего одной из центральных фигур великофинляндского проекта и финляндской фольклористики. Наряду с Большой ненавистью, в качестве общепринятого и столь же мифологичного именования Северной войны утвердилось название Pohjan sota ’война Севера/Дна’. Дативно-генетивная форма. Начать Pohjan sota, значит, начать войну с глубинами Севера. Мифические аборигены Приладожья вернулись идеями Великой Финляндии и Большевизма. Siperia polsoi taika > Север – Магия Великанов.

Служивший в Приладожской Карелии лютеранский пастор К.К. Сарлин в 1916 г. издал книгу «Одна Пророчица нашего времени». Произведение является документальным свидетельством о жизни и мировоззрении его прихожанки Хелены Конттинен (1871-1916), предсказания которой, наряду с конкретным футурологическим смыслом (начало Первой Мировой войны и т.п.), имели и имеют важнейшее значение семиотически периферийной «внутренней» речи1, о чём свидетельствует мировая популярность этого «неизвестного» текста. В Финляндии книга переиздавалась более полутора десятков раз, она также переведена на несколько языков, вплоть до эсперанто, и издана в разных странах от Швеции до Австралии.

Сибирь также небуквальна, как и Север, на котором она находится. Финляндия с ней граничит. Пророческий дар Х. Конттинен, точнее – востребованность её пророчеств, по-видимому, объясняется тем, что она была жительницей прихода Уукуниеми2. Через Уукуниеми проходила первая восточная граница Финляндии времён средневековых крестовых походов, там же граница оставалась после заключения Тявзинского мирного договора 1595 года. Столбовский мир 1617 года означал расширение шведских территорий на восток. В 1632 г. в Уукуниеми был основан первый лютеранский приход. Насильственная лютеранизация православного населения привела к его массовому побегу в Россию во время конфликта 1656-1658 годов. Приход опять оказался поделенным надвое в результате Ништадтского мирного договора 1721 г., закончившего Северную войну, и, наконец, - согласно

  1   2   3