Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Архетип грешницы в русской литературе конца XIX начала XX века




страница1/34
Дата02.07.2017
Размер6.45 Mb.
ТипДиссертация
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Государственное образовательное учреждение

Высшего профессионального образования

«Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова»



На правах рукописи

МЕЛЬНИКОВА НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА
АРХЕТИП ГРЕШНИЦЫ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА

Специальность 10.01.01. – русская литература


ДИССЕРТАЦИЯ

на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Научный руководитель:

доктор филологических наук, профессор

Михайлова М.В.

Москва – 2011

Оглавление





Оглавление 3

Введение 4

Глава 1. Архетип грешницы в литературе: теоретические аспекты 54

§ 1. Представление о грехе в русском языковом и художественном сознании 54

§ 2. Образы грешниц в литературе как предмет литературоведческого анализа: к истории вопроса. 67

Глава 2. Национальное своеобразие воплощения архетипа грешницы (на примере русской и латиноамериканской литератур) 104

§ 1. Модель «падение − раскаяние − страдание − искупление − спасение» как архетипическое ядро в текстах о грешницах 104

§ 2.1. Русский след в латиноамериканской «вариации» образа грешницы: влияние идей Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского 123

§ 2.2. Русские истоки романа М. Гальвеса «Нача Регулес» и традиции русской литературы в дилогии М. де Карриона «Честные» и «Нечистые» 138

Глава 3. Топос женской греховности в русской литературе XIX – начала XX века 163

§ 1. Понятие «бордельное пространство» в соотношении с «топосом» и «локусом» 163

§ 2. Конкретно-исторический и художественный уровни воплощения «бордельного пространства» 173

§ 4. «Бордельное пространство» как пространство игры 227

§ 5. Соотношение дискурсов «дома» и «бордельного пространства» 248

Заключение 320

Библиография 341

Приложения I

Приложение 1. Метаморфозы архетипа «грешницы» в латиноамериканской литературе 1930–1970-х годах в сопоставлении с русскими мифологемами (к главе 2) I

Приложение 2. К вопросу о заглавиях произведений о грешницах и «падших» в русской литературе XIX – начала XX века (к главе 3) XVI

Таблица 1. Произведения о грешницах (первая публикация) XXIX





Введение



Постановка проблемы. Среди достаточно широко освещенных, но тем не менее сохраняющих неоспоримую научную актуальность проблем гуманитарных исследований особое место занимает так называемая «женская тема», представленная, например, изучением «женского вопроса», осмыслением роли женщины в обществе и рассмотрением основных этапов феминистского движения в рамках исторической и философской наук1, анализом категории Женственности в гендерных штудиях и культурологии2, исследованием женских типов и характеров в литературоведении3 и т. д. Одним из наиболее общих выводов, сделанных исследователями в данной области, является, на наш взгляд, то, что «женский образ в культуре предельно антиномичен: либо “идеал содомский”, либо “идеал Мадонны”»4; одну половину женского лика составляет «образ добропорядочной чистой женщины, достойной преклонения, и вторую – женщины падшей, с плотскими желаниями»5, и, кроме того, «каждая культура содержит и “темный”, и “светлый” лики женственности. И в Средневековье женщина не только Ева, но и Мария, не только “вавилонская блудница”, но и “жена, облеченная в солнце”»6. По мысли И. Савкиной, изображение женщины в художественном тексте «связано со сложившимися (или складывающимися) в литературе стереотипными моделями женственности, в которых решающую роль играет женская сексуальность. Женщина в литературе – зеркало мужчины, инструмент его самоидентификации, проекция его желаний и страхов»7. Убедительна и следующая за этим утверждением исследовательницы ссылка на работу Д. Эндрю, в которой автор констатирует: «Женский принцип одновременно желанный и опасный, создающий и разрушающий, оба зеркальных образа <...> Мать и Соблазнительница – дефинированы своей сексуальностью. Женщина – одновременно и ангел, и демон. Но мы всегда имеем дело с проекцией, знаком мужской психики. В прозе 19–20 века – сексуальное – краеугольный камень женского существования»8. Таким образом, в том или ином преломлении везде, наряду с условно положительным женским персонажем, констатируется существование «падшего» существа женского рода, иными словами, женщины согрешившей. Образ грешницы (падшей, погибшей) как одна из граней Женственности9 в пределах художественной словесности отличается своеобразной глобальностью: он принадлежит не только национальным литературам10 и межлитературным общностям (термин Д. Дюришина)11, но и в целом всемирной литературе как «совокупности всех литератур мира с древнейших времен и до наших дней»12 и может рассматриваться как в синхроническом, так и в диахроническом срезе. Следовательно, речь идет о традиционности образа грешницы, его включенности в диалог культур и искусств на правах категории, заключающей в себе культурный «код», о его имманентной мифогенности и специфической культурной семиотичности.

В русской литературе этот образ типологически неоднороден. Так, О. Матич указывает на двоякое представление о грешнице в русской словесности: с одной стороны, это женщина, занимающаяся проституцией, с другой, – любая девушка, потерявшая невинность до брака и преступившая тем самым морально-этические нормы общества13. Однако следует признать, что типология, предложенная исследовательницей, – неполна и конкретных репрезентаций в русской литературе значительно больше: грешницами выступают не только проститутки и «соблазненные и покинутые», но и неверные жены (участницы адюльтеров), и «камелии» (дамы полусвета, содержанки), и героини, вступившие в связь инцестуального характера.

Критерием такого обобщения выступает, как нам кажется, то, что мотивы и сюжеты, содержащие в себе в качестве главного или даже второстепенного персонажа одну из ипостасей образа грешницы, восходят к единому, ранее «заданному» сценарию, или, другими словами, к некоему архетипическому смысловому ядру. В русской литературе грешница – прежде всего, страдалица14; ее путь – от греха к возрождению, а появление этого образа в фабуле произведения определяет «горизонт ожидания» читателя, «настраивает» его на то, что далее будет развертываться традиционная схема: «падение − раскаяние − страдание − искупление − спасение», опирающаяся на христианское понимание греха (в ветхо- и новозаветном его вариантах15; кстати, согласно лингвокультурологическим исследованиям концепт греха в русской языковой картине мира и культуре в целом16 представлен семантическими полями, как раз и отражающими основные «звенья» сюжетной цепи: причины греха, последствия греха, отношение к греху и грешнику, субъект, пороки и т. д.17) и соотносимая с «богословской триадой “грех – покаяние – спасение”»18, которая не только была воплощена в агиографических рассказах о раскаявшихся грешницах, ставших святыми (причем «женские персонажи в галерее “грешных святых” блудницами и прелюбодейками практически исчерпываются»19), но и, видимо, заимствована литературой Нового времени в качестве базового, инвариантного, архетипического сюжета.

Сразу же подчеркнем, что, утверждая наличие в корпусе мировых «литературных архетипов» архетипа грешницы, мы опираемся прежде всего на идеи Е.М. Мелетинского20. Следует отметить, что полное название введенного им термина, – «литературно-мифологический сюжетный архетип». Давая ему определение, ученый указывал на то, что темой его работы «является происхождение тех постоянных сюжетных элементов, которые составили единицы некоего “сюжетного языка” мировой литературы. На ранних ступенях развития эти повествовательные схемы отличаются (так! – Н.М.) исключительным единообразием. На более поздних этапах они весьма разнообразны, но внимательный анализ обнаруживает, что многие из них являются своеобразными трансформациями первичных элементов. Эти первичные элементы удобнее всего было бы назвать сюжетными архетипами»21. Уточним, что нам не хотелось бы, беря на вооружение определение, данное ученым, акцентировать вслед за ним внимание на первичности, изначальности архетипа, хотя и отрицать это мы не намерены. Однако в нашем случае просто невозможно привести все воплощения архетипа грешницы в литературе к единому архетипическому «знаменателю», выраженному в каком бы то ни было персонаже, мотиве или сюжете. Так, например, можно многочисленные образы проституток возвести к евангельской кающейся блуднице22, но тогда за рамками остается мотив инцеста и т. д.

Таким образом, в нашей работе архетип грешницы – это не только и не столько образ грешницы или некий инвариантный праобраз, сколько самовоспроизводящаяся (т. е. способная передаваться из поколения в поколение) и сквозная (т. е. «обладающая неизменным, “твердым” ядром-матрицей на сущностном уровне и одновременно вариативностью проявлений в творчестве различных писателей, в различных литературах») модель23; некий культурный канон, который «задает и определяет ракурс, уровень восприятия», отсылая читателя «к первообразам, и определяет горизонт ожидания у “компетентного читателя”»24. Думается также, что такое понимание литературного архетипа может быть соотнесено с близкой ему категорией метатипа (термин Н.Е. Меднис, Т.И. Печерской25; в свою очередь, восходящей к «сверхтипу» Л.М. Лотман26), в отличие от юнговского аналога, являющегося не только носителем «психологической памяти» («коллективного бессознательного»), но и «памяти культуры» («коллективного сознательного»). Это происходит благодаря его участию в сохранении обобщенного знания, «проясняющего те или иные тенденции в развитии мировой или хотя бы национальной истории или культуры и сохраняющего память о них в форме образа-знака»27. Думается, что такой архетипической «моделью» выступает именно само понимание категории греха, описанное нами выше.

На наш взгляд, в отечественной литературе и культуре в процессе диффузии архетипического и исторического конкретные реализации архетипа / метатипа грешницы (персонажи, мотивы, сюжеты) «обрастают» дополнительными коннотациями и предстают в виде сложного художественного конструкта (его можно обозначить как топос), вобравшего с себя следующие аспекты (выстраивание «графика» сделано от «очевидного, выступающего на первый план, к метафизическому): сексуально-физиологический включает «падение» как соблазнение и совращение, феномен продажи девственности, психологическую и нравственную «травму» как реакцию героя на общение с грешницей, разврат, похоть, сладострастие; сексуальное унижение и насилие, инцест и т. д.; социальный затрагивает «женский вопрос», проблемы эмансипации, маргинальность и т. п.; морально-религиозный ставит проблему двойной морали и связанных с ней клише: продажная женщина – «клапан для общественных страстей», «жертва общественного темперамента», трактует понимание концепта «падение» в христианстве, его соотношение с «грехом» и пр.; философский раскрывает образ «святой блудницы», истоки его мифологизации, указывает на связь греха и искупления / покаяния etc.

Итак, еще раз подчеркнем, что в русской литературе существуют персонажи, мотивы и сюжеты, функционирование которых в произведении подчинено внутренней структуре объединяющего их архетипа, на который с различной степенью «сознательности» опирается тот или иной автор. Однако мы можем наблюдать и противоположный, но параллельно первому протекающий процесс: русские писатели XIX–XX веков не только черпают из архетипического «источника», но и видоизменяют сам архетип. На этот процесс, судя по всему, идущий в литературе постоянно, указывает, например, Ю.В. Шатин, отмечающий в своих работах, что «стоит лишь обратиться к глубинной семантике сюжетов новой литературы, мы обнаружим в них трансформации архетипических схем, реализующих генетически заложенные в них значения»28. В то же время ученый обращает внимание на то, что развитие сюжетов русской литературы часто сопровождается «сменой значимостей», инверсией смысла. Схожие идеи высказывает и Ю.В. Доманский, пытающийся на различном художественном материале реконструировать архетипические значения мотивов. Автор пришел к выводу, что весь пучок сем, присущий изначальному, «чистому» архетипическому мотиву, сохраняется далеко не всегда29.

Применительно к теме данного исследования показательным оказывается то, что в большинстве случаев в текстах о грешницах архетипическая цепочка «падение − раскаяние − страдание − искупление − спасение» – это чисто умозрительная схема, некая идеальная «правда», носителем которой является герой, мыслящий себя спасителем, но на деле являющийся лжеспасителем. Она невыполнима в реальности, поскольку обязательным условием спасения становится непременное создание хотя бы видимости чистоты подчас отказывающейся каяться и отвергающей спасение героини30. Последнее мешает герою побороть вполне человеческое чувство брезгливости к «падшей», которое Сыну Божьему, чью роль «спаситель» берет на себя, не было присуще.

«Мутации» и «рокировки» внутри цепочки подчас настолько видоизменяют ее, что становится чрезвычайно сложно за тем или иным мотивом или сюжетом увидеть архетипическую матрицу. Это и навело нас на мысль о том, что в русской литературе XIX – начала XX века, посвященной грешницам, наряду с опорой на архетип возникает образчик того, что А.И. Журавлева назвала «новым мифотворчеством», убедительно доказав – классическая русская литература Золотого века, будучи средоточием умственной жизни нации, создала свою «мифологию». В частности, как указывает исследовательница, это было обусловлено интересом к проблеме типов и типизации, которая первоначально нашла художественное решение в творчестве писателей натуральной школы: «герои русской литературы становились постепенно особым, виртуальным, как сказали бы мы теперь, сообществом, неким параллельным реальному народом, миром, с которым русский человек нередко соизмерял, соотносил свою повседневность, переживания и поступки»31.

Таким образом, именно с этих позиций мы и предполагаем рассматривать архетип грешницы, т. е., с одной стороны, за многочисленными трактовками будем стремиться увидеть «просвечивающее» архетипическое начало, а с другой – определить специфику национального «выверта»32 архетипа в процессе создания все большего количества текстов о грешницах.



Степень разработанности проблемы33. Обращаясь к специфике «развертывания» топоса женской греховности в русской литературе конца XIX – начала XX века, мы с необходимостью концентрируемся на некоторых ключевых, «опорных» связанных с ним понятиях. Таких, как «грех», «страдание», «покаяние», «спасение», «грешник», «грешница», «ситуация падения», «проституирование», «адюльтер», «инцест», «эрос», «бордельный текст», «женский вопрос» и др., каждое из которых в той или иной мере освещено в научной литературе.

Так, важнейшая для данного исследования категория греха рассмотрена как с точки зрения лингвистики и лингвокультурологии (работы И.С. Брилёвой «Концепт греха в структуре фольклорного произведения: на материале малых жанров и несказочной прозы», Н.О. Козиной «Лингвокультурологический анализ русского концепта “грех”: на материале лексических, фразеологических и паремических единиц», Е.А. Семухиной «Концепт “грех” в национальных языковых картинах мира», Е.С. Штыровой «Данные Национального корпуса как материал для исследования русской языковой картины мира [на примере концепта “Грех”]» и т. д.), так и в качестве объекта литературоведческого анализа, в частности, на материале произведений И.А. Бунина, И.А. Гончарова, Ф.М. Достоевского и др. (например, статьи О.Н. Владимирова «Диалектика греха и святости в творчестве Бунина 1900–1910-х гг.», В. Петушкова «Любовь как грех в русской литературе», С.А. Подсосонного «Реализация архетипа греха в романе Ф.М. Достоевского “Преступление и наказание”», Е.К. Рыковой «Тема греха в творчестве И.П. Тургенева», И.П. Щеблыкина «Мотив “греховности” и вины в романе И.А. Гончарова “Обрыв”» и др.)34.

Таким образом, интерес исследователей к феноменологии греха в его взаимосвязи с категориями покаяния, спасения, возрождения в художественной литературе и своеобразию концепта греха в русской языковой картине мире является очевидным.

Более частные работы посвящены грешникам и грешницам отечественной словесности.

Воплощение топоса женской греховности, падшести в русской литературе XIX века породило своего героя, чьи реалистические черты значительно трансформировались в эпоху романтизма. Как указывает Ю.М. Лотман, затронувший эту проблему в одной из своих статей и пришедший к выводу, что «поэтика сюжета в романе – это в значительной мере поэтика героя, поскольку определенный тип героя связан с определенными же сюжетами»35, «…русский роман, начиная с Гоголя, ставит проблему не изменения положения героя, а преображения его внутренней сущности или переделки окружающей его жизни, или, наконец, и того и другого (курсив наш. – Н.М.36. И именно такая ситуация преображения реализуется, по мнению М.Н. Климовой, прежде всего в «одной из важнейших для русской литературы архаико-мифологических сюжетных схем» – мифе о великом грешнике, – «смысловое ядро которого образует идея нравственного возрождения падшего человека»37. Ей вторит, С.Н. Макарова, обратившаяся к образу кающегося грешника в статье «Особенности изображения кающегося грешника в лирике Н.А. Некрасова» 38. Проанализировав стихотворения «Влас» и «В больнице», исследовательница констатирует: «…Некрасов дал воплощение народного идеала в образе кающегося грешника, который круто изменяет свою жизнь от греха к святости и полагает действительное начало исправления (курсив наш. – Н.М.39.

Что касается литературного образа грешницы, то здесь ситуация более сложная.

Особой формой постижения феномена грешницы в русской словесности выступает, на наш взгляд, антология, появление которой уже само по себе указывает на «вызревание» идеи некоторой концептуальной, смысловой общности включенных в нее текстов («Грешница: Поэмы И. Полежаева, А. Толстого, В. Крестовского, Д. Минаева», 1900; «Женщины-грешницы / Соч. П.Н. Макеева и С.М. Харитонова», 1882)40.

Однако собственно литературоведческих работ по интересующей нас проблеме в строгом смысле практически нет. В основном исследования посвящены отдельным воплощениям образа грешницы, в то время как в настоящей диссертации представлена попытка не только рассмотреть данный художественный образ как целостное явление, как совокупность всех его проявлений, но и вывести понимание этого феномена на более сложный уровень архетипики и топики, в том числе принимая во внимание компаративистскую нацеленность работы. На настоящий момент следующие работы частично затрагивают интересующий нас аспект.

О «соблазненных» пишет Т.И. Печерская в статье «Концовки сюжетной ситуации соблазненная и покинутая в историко-литературной перспективе (Достоевский и другие)» (2009). О нарушительницах супружеской верности размышляет Ю.В. Шатин: «Муж, жена и любовник: семантическое древо сюжета» (1998); тему адюльтера раскрывают статьи С.И. Голода («Адюльтер: тенденции и нормы», 2004), Ю.В. Шатина («Три Анны. Нарратология русского адюльтера», 2002); сюжетную ситуацию «брак втроем» (le mariage à trois) анализируют М. Литовская и Е. Созина («От “семейного ковчега” к “красному треугольнику”: адюльтер в русской литературе», 2004) и т. д.

Сведения о содержанках и камелиях в русской литературе мы можем почерпнуть только в исследованиях, посвященных конкретным произведениям, в частности, в работах С.И. Щеблыкина («Художественное новаторство романа П.Д. Боборыкина “Жертва вечерняя”», 2005), Д. Рейфилда («Дама с камелиями у Дюма и Достоевского: от почести к бесчестию», 1996) и др.



Мотив инцеста и в том числе «Эдипов сюжет» стали объектами исследовательского анализа М. Делона («Инцест: мерзости и соблазны», 1993), М.Н. Климовой («Из истории “Эдипова сюжета” в русской литературе: [“Баргузинская сказка” В.К. Кюхельбекера]», 2001; «Из истории “Эдипова сюжета” в русской литературе [поэма К.К. Случевского “В снегах”]», 2008; «Из истории “Эдипова сюжета” русской литературе: [Повести о кровосмесителе]», 2000 и др.); Р.М. Ханиновой («Мотив инцеста в русском рассказе 1920-х гг: [Всеволод Иванов и Илья Эренбург], 2004), Н.В. Острейковской («Творчество Е.В. Новосильцевой в литературно-общественном контексте 1860–1880-х годов», 2010) и т. д. Разумеется, следует учесть и классические работы на эту тему Е.М. Мелетинского «Об архетипе инцеста в фольклорной традиции» (1984), В.Я. Проппа «Эдип в свете фольклора» (1976), С.С. Аверинцева «К истолкованию символики мифа об Эдипе» (1972), В.Н. Топорова «О структуре “Царя Эдипа” Софокла» (1977), Б. Ярхо «“Эдипов комплекс” и “Царь Эдип” Софокла (О некоторых психоаналитических интерпретациях древнегреческой трагедии)» (1978).

Наконец, наиболее обширный пласт научной литературы относится к «проститутке» и «падшей» (в большинстве исследований выступающей как взаимозаменяемое понятие). Среди работ, написанных на русском языке, важнейшим обобщающим исследованиям является диссертация И.П. Бакалдина «Homo prostituens в русской литературе рубежа XIX–XX веков: этико-экзистенциальный и художественный аспекты» (2002), в которой рассматривается «универсальная художественная модель “человек проституирующий” (иначе – концепция падшести41, идея падения и т. п.)»42. Исследователю будет интересна и небольшая книга известной русской женщины-врача и активной феминистки М.И. Покровской «О падших: русские писатели о падших» (1901), в которой автор анализирует произведения Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова, В.М. Гаршина, затрагивающие тему проституции. Т.И. Печерская в статье «Русский демократ на rendez-vous» (1991) анализирует сюжет «демократы-шестидесятники и проститутка», широко представленный в литературе 60-х годов XIX века. Мотивный анализ внушительного количества произведений о продажных женщинах в русской и французской литературах дан А.К. Жолковским и М.Б. Ямпольским в статье «Топос проституции в литературе» (1994). И.П. Олехова в своем исследовании «Тема возрождения падшей женщины в русской литературе XIX века» (2004) обращается к интерпретации сюжета о спасении проститутки в отечественной словесности 1830–1890-х годов XIX века на материале произведений Н.В. Гоголя, Н.А. Некрасова, Н. Добролюбова, Н.Г. Чернышевского, Ф.М. Достоевского, В.М. Гаршина, Л.Н. Толстого и других писателей.

Также обращают на себя внимание статьи Р.Г. Назирова «Достоевский и Чехов: преемственность и пародия» (2005), в которой автор проводит сравнительный анализ рассказа А.П. Чехова «Слова, слова и слова» и повести Ф.М. Достоевского «Записки из подполья»; С.Н. Кайдаш-Лакшиной «Образ «падшей женщины» в творчестве В.М. Гаршина» (2000), посвященной типологическому сходству образов проституток в произведениях Ф.М. Достоевского, В.М. Гаршина, А.П. Чехова, Л.Н. Толстого. Сопоставление образов Катюши Масловой и Сонечки Мармеладовой представлено в работе А.Л. Рубановича «Типология художественного образа» (1984). Последней также посвящена статья Т.Ю. Черненко «Мифологические основы образа Сони Мармеладовой в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» (1997): автор статьи анализирует мифологический план образа блудницы, связанный прежде всего с культом Матери-Земли. Анализу рассказов Л.Н. Андреева о проститутках посвящены статьи Л.А. Иезуитовой «Рассказ Леонида Андреева “Христиане”: репортаж? – пародия? – притча?» (2000) и «Библейские аллюзии в рассказе Л.Н. Андреева “Тьма”» (2003), С.Н. Бражникова «Судьба леворадикального мифа о герое в рассказе Л. Андреева “Тьма”» (2001), Л.К. Антощук «Юродская провокация в рассказе Л.Н. Андреева “Тьма”» (2004), Е.С. Панковой «Рассказ Л. Андреева “Защита”: античные параллели» (2007), Н.Д. Тамарченко «Правда героя и кризис его мира в повестях Л. Андреева, Ф. Сологуба и А. Ремизова» (2008) и т. д. Весомые замечания обнаруживаются в работах Д. Невской («Проблема диалогичности “создающего” и “созданного” текстов [граф Амори “Финал. Окончание произведения ‘Яма’ А.И. Куприна”]», 2006), Г.Д. Исенгалиевой («Рассказ Г. Чулкова “Парадиз”: проблема интерпретации», 2007), О. Меерсона («Скелетом наружу: система интертекстов как структура произведения вне его [мотив трагедии “падшей женщины” в “Идиоте”]», 2007), Л.А. Левиной («Некающаяся Магдалина, или Почему князь Мышкин не мог спасти Настасью Филипповну», 1996) и др.

Помимо русскоязычных исследований значительный вклад в изучение феномена грешницы был сделан зарубежными литературоведами, при этом часть работ представлена на материале русской литературы. Например, в статье Д. Сигала «Падшая женщина в русской литературе XIX века» (1970) авторское внимание привлекли произведения Гоголя, Некрасова, Гаршина, Достоевского, Чехова, Куприна, Горького и др. По мнению исследователя, «тема спасения падшей женщины <…> была энергично воспринята писателями гоголевского направления. Она тесно связана с духом времени, с интересом той эпохи к филантропической литературе и с проявлениями ею сострадания к угнетенным» (перевод наш. – Н.М.)43. В центре внимания О. Матич в статье «Типология падших женщин в русской литературе XIX века» (1983) прежде всего женщина, потерявшая невинность до брака, а потому лишившаяся возможности выйти замуж. Кроме того, исследовательница анализирует отношения между падшей и соблазнителем, выделяя четыре модели: женщина-жертва / мужчина-соблазнитель, женщина-жертва / мужчина-спаситель, женщина-жертва-спасительница / мужчина-жертва, женщина-соблазнительница / мужчина-жертва44.

Авторы других литературоведческих работ, затрагивающих тему проституции, в основном сосредоточены на мировом контексте данной проблемы или анализируют феномен проституции на материале различных национальных литератур. Особенно репрезентативными выглядят монографии и статьи Ч. Бернхеймер («Пользующиеся дурной славой: изображение проституции во Франции XIX в.», 1989.), Л. Хапке («Девушки, которые сбились с истинного пути: проститутки в американской художественной литературе, 1885–1917», 1989), Х. Киштани («Проститутка в прогрессивной литературе», 1982), П.Л. Хорна и М.Б. Прингл («Образ проститутки в современной литературе», 1984), Л. Розенталь («Постыдная торговля: проституция в английской литературе и культуре XIX века», 2006), К. Шонфелд («Объекты вожделения: проститутка в современной немецкой литературе», 2001), М. Сеймур-Смита («Падшие женщины: критический взгляд на интерпретацию проституток, их клиентов и сутенеров в литературе», 1969), Ф. Сенкоро («Проститутка в африканской литературе», 1982), Дж. Уота («“Падшая женщина” в английском романе XIX века», 1984), В. Лоренсо («С вашего позволения, сеньориты: проституция в бразильском романе XIX века», 2006), Л. Мендеса («Портрет императора: торговля, сексуальность и натуралистский роман в Бразилии», 2000), Я. Харскампа («Шлюхи и господа в литературе XIX века», 1988). В целом следует подчеркнуть, что объем зарубежной научной литературы, посвященной образу проститутки, огромен, о чем подробнее будет сказано в первой главе. Здесь же мы, в дополнение к уже перечисленному, добавим также работы, базирующиеся на материале латиноамериканской литературы, поскольку она более всего интересует нас в компаративистском плане. Это монографии Р. Кáноваса «Сексуальность и культура в латиноамериканском романе: аллегория борделя» (2003), Д.А. Кастильо «Женщины легкого поведения: секс и гендер в современной мексиканской художественной литературе» (1998), М.Р. Гонсалес «Образ проститутки в современном мексиканском романе» (1996), Б. Гутьеррес-Жирардо «Проститутка в латиноамериканской литературе: изображение проституции в литературе Латинской Америки начала XX века» (1990), а также «Женщины в испаноязычной литературе: иконы и падшие идолы» (1983) под редакцией Б.К. Миллер.

Внушительный пласт научной литературы о грешницах может быть дополнен не менее солидным количеством рецензий и откликов, опубликованных сразу после выхода в свет того или иного произведения. Это явилось для нас весьма важным «подспорьем» с учетом того, что в настоящей работе в избытке представлены «забытые» тексты рубежа XIX–XX веков, мало востребованные в качестве объекта исследования современными литературоведами.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

  • Оглавление
  • Введение