Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


— Пушкина тебе родить? — догадался майор




страница8/9
Дата06.07.2018
Размер1.65 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9
— Пушкина тебе родить — догадался майор. — Пушкина не Пушкина, — задумчиво сказал поручик, — а всё-таки недостает словесности нашей этакой тяжёлой фигуры — всё кони да офицеры... — А Бенедиктов — робко возник Илья. Поручик повернулся к Илье всем корпусом; лавка под ним заскрипела. — Фетюк, — сказал поручик, неизвестно кого имея в виду. Пётр Кронидович, спеша загасить померещившуюся ему было ссору, предложил немедленно выпить за прирастание русской словесности тяжёлой артиллерией: — Вот ты сам бы, Лёвушка, взялся и описал наше здешнее прозябание! Вообрази, Илья, пишет наш поручик письма за неграмотных солдат, так рыдают над этими письмами целые деревни и даже, говорят, уезды! — Бестолковый это разговор, господа. Я полагаю, что музам именно здесь длжно помалкивать. Давайте продолжимте давешний приятный разговор о семейных радостях. Благо, наше кавалерское состояние весьма к тому располагает... — А ведь верно! — всплеснул пухлыми ручками Илья Кронидович. — Меня женить вознамерился, а сам до сих пор пребывает в разрешении от уз! Пётр Кронидович смутился, а поручик ядовито улыбнулся. Весь Севастополь знал о бурном романе артиллерийского майора и отважной гречанки-контрабандистки Елены Тиндариди. Сердцами русских офицеров она играла с такой же лёгкостью, что и головами турецких сераскиров. Но сердце Петра Кронидовича отчего-то задержалось в её тонких руках долее обычного. При этом прекрасная Елена не бросала своего опасного ремесла; её шаланда покуда оставалась невидимой для вражеских марсовых и недосягаемой для вражеских канониров, но это не могло служить утешением нашему майору. — Не время, Илюша, — сказал майор. — Уж коли музы помалкивают, то и амурам надобно пришипиться. Вот искупаем Европу в море... — Тогда уж наверное папеньке выйдет амнистия, — возмечтал Илья. — От каменного попа дождёшься железной просфорки, — проворчал поручик Лёвушка и задумался. — Ах, право, от каких мелочей зависела в тот день судьба России! Осмелься кто-нибудь скомандовать “пли!”... — Так вы сожалеете об неудаче предприятия — подался вперёд Илья. — Нет проку сожалеть о том, чего не в силах изменить человек, — ответил поручик. — А вот если бы покойничек сходил с бубен... — ехидно ввернул цитацию Пётр Кронидович. — Да кабы Бонапарт не промочил ноги... — в тон ему добавил поручик. — История идёт подобно пиесе: сколько бы отсебятины не несли актёры, а всё одно будет антракт с буфетом. — А вот Гегель полагает, что история уже пришла к антракту, только без буфета, — сказал Илья и покраснел. — Говно ваш Гегель, — отмахнулся поручик. — Во всякое столетие находится умник объявить конец всему. Позавчера Марк Аврелий, вчера Аквинат, сегодня Гегель, завтра какой-нибудь, прости, Господи, японец объявится. А река времён течёт, и нет ей дела до ваших гегелей... — Право, господа, я словно среди петербуржских студентов нахожусь, — сказал Илья. — Совершенно одни разговоры. Должно быть, дух дня таков. — Чем ещё прикажете заниматься на позициях Балы здесь редки. Театр один, да и тот военных действий. А под бомбами даже обозный мерин философствует: “Господи, пронеси!” — и с этими словами поручик перекрестился. — А вот мне, господа, как-то больше о солдатских сухарях думается да об порохе — чтоб хватило, — подвёл итог Пётр Кронидович. — Недостанет того либо другого — из философов придётся брустверы выкладывать. ...Разговор этот припомнился много позже, когда для встречи Панкратова-старшего в Сабуровку съехались все члены семейства. Из записок доктора Ивана Стрельцова Когда всё кончается и когда проходят возбуждение и страх, можно объяснить себе и другим, почему ты делал то-то и то-то, побежал туда-то, затаился, лёг на амбразуру или поднял руки. Я знаю, что есть люди — профи разного профиля — которые действительно полностью контролируют себя в такие минуты. Но для этого нужны либо танталовые нервы, либо очень хороший курс спецподготовки. Нервы мои были весьма средние, а подготовка только самая общая. Но ещё в Афгане я узнал о себе кое-что интересное, а именно: в минуты опасности я безотчётно веду себя весьма рационально. Откуда что берётся... Во всяком случае, не из головы. Я могу рассказать, как всё произошло, но вряд ли сумею отчитаться, почему сделал что-то именно так, а не иначе. И ещё стоит добавить: в эти минуты я всё понимаю, но ничего не чувствую. Придумывать же всякие переживания мне влом. Я не так уж ослеп, как мне показалось в первые секунды: темнота продолжалась очень недолго, так что и зрачки не расширились по-настоящему, и ретин не выделился в достаточных для ночного видения количествах. Да ещё от разрыва гранаты загорелось что-то в холле... Сестричку, которая попыталась было подняться и куда-то бежать, я сунул под кровать. Крикнул: всем на пол! В палате было шесть коек. В коридоре кричали, потом грохнул выстрел, и наступило молчание. Пожар разгорался. Кто-то красиво перепрыгнул через подоконник, выпрямился по ту сторону огня. Всё то же: в чёрном и с чёрной шапочкой-маской на голове. Потом он стремительно лёг, на спине его оказался другой, два раза быстро ударил кулаком. И — откатился куда-то под стену. Это был Рифат. А граната была, конечно, просто шоковым взрывпакетом — о чём говорит нам душный запах сгоревшего магния... Я помаячил в двери, чтобы он увидел меня. Он увидел: поднялась рука с пальцами, сомкнутыми колечком. Потом — указательный палец в сторону шума, и выкинуто — два. Возможно... Потом прямая ладонь: ждать. Да. Они вбегают в палаты, рассматривают больных, заглядывают под кровати — не прячется ли там какой гад вроде меня... Секунд десять — и в следующую дверь... ещё десять — и в следующую... То есть, конечно, один вбегает в палату, другой его прикрывает. Дверь, дверь, ещё дверь — и мы... Надо было не только автомат отбирать, надо было и рожок нашарить. С десяток патронов он, гаденыш, сжёг. Я его не любил только и исключительно за то, что он сжёг патроны. Кто-то зашевелился на полу в коридоре. Я вдруг понял, что времени прошло — чуть больше минуты. В этот миг шумно, как курица из бумажного мешка, кто-то вылетел из соседней палаты и по диагонали рванул к разбитому окну в холле, и сейчас же: “Стой, сука!!!” — и мягкие сильные удары быстрых шагов, а чёртов беглец цепляется ногой и рушится в какое-то стекло и звонкое железо, разлетаются догорающие клочья... Вот они. Двое в чёрном, и оба нетипично лёгкие и поджарые. Автоматов в руках нет. Один бросается к беглецу, а второй принимает классическую стойку Вивера и стремительно чертит пистолетом горизонтальные полуокружности. И тут до меня доходит, что “айсберга” моего у меня в руках нет, и куда я его дел, непонятно. Треснул того по зубам, отобрал автомат, залёг... так... а потом разбилось стекло, я сгрёб сестричку... Выходило, что револьвер мой так и валяется на полу в холле. Значит, надо бить из автомата. В верхнюю часть корпуса и голову, потому что где-то внизу укрывается Рифат. Ну, поторопил я себя. Стреляй. Убивай его. Но рука одеревенела. По-настоящему. Я понял вдруг, что убить — не смогу. Раньше я этого про себя не знал. Как ни странно. Значит, нужно делать что-то другое. Попробовать пальнуть по его вытянутым рукам, когда он поворачивается в профиль.. Ничего другого не остаётся. Хотя цель маленькая и очень быстрая... Наверное, он уловил краем глаза движение, стремительно крутнулся в мою сторону — и вдруг упал, будто запутавшись в ногах, и только потом до меня дошло, что в коридоре хлопнули два выстрела. А потом я увидел, что Рифат крутит руки последнему бандиту... Оказывается, уже горел свет — в концах коридора. Я протёр автомат чьим-то полотенцем, бросил то и другое на пол и стал искать “айсберг”. Нашёл, сунул в карман. В конце коридора маячил, то возникая, то пропадая, сержант с пистолетом в руке. Тощий негр в серых джинсах и перепачканной зеленоватой толстовке по стеночке пробирался к окну. Поняв, что я на него смотрю, он рыбкой метнулся через подоконник. Мелькнули розовые пятки. — Рифат! — крикнул я и бросился следом за беглецом. Мы поймали его не сразу — но скоро. Интересно: он вырывался, отбивался, но не кричал. Лишь шептал: “ОМбиру, ОМбиру, ОМбиру...” Впрочем, вру. В тот момент я не разобрал, что именно он нашептывал, кого так проникновенно звал. Потом уже — я спросил, а он ответил. А тогда я просто заметил на лице Рифата трудное выражение. Он сидел на корточках над поверженным негром и смотрел куда-то мимо меня. — Возвращаемся — спросил он. — Ты с ума сошёл, — сказал я. Руки начинали дрожать. — Нас же заметут, как пару окурков. — Я говорю: домой возвращаемся — уточнил он. — Домой. Домой — да. И мы огородами, огородами, вдохновляя и направляя беглеца, ушли к нашему “москвичу”, уже начавшему выделяться из ночной тени. Рифат сначала завёз меня в нашу контору, за что я был ему страшно благодарен. Негра он тоже вручил мне. За это я благодарен не был, но отказаться не смел. Негр впал в оторопь и лишь изредка бормотал что-то. В конторе, окружив Хасановну, сидела вся наша экспедиция: Крис, Коломиец и Ираида. На полу громоздилась огромная серая коробка из-под телевизора, стол был завален папками — толстыми, тонкими, серыми, синими, розовыми, зелёными... Пахло старой лежалой бумагой, одновременно подмоченной и пыльной, — совершенно неповторимый запах плохих необустроенных архивов. И, конечно, плесень. Куда же без плесени.. Они все повернули головы и посмотрели на меня с неудовольствием и любопытством. Вроде бы: и где ты шляешься, всё кино пропустил, теперь вот рассказывать тебе, что и как... Я вытащил на свет нашего то ли гостя, то ли пленника. — Ух ты, — сказала Ираида. — Не знаю, как вы, — сказал я, — а мы с добычей. Этим афроафриканцем наши друзья намеревались повторить вариант Сергея Коростылёва. Прошу любить и жаловать. — Как ты его назвал — переспросил Крис. — По правилам политкорректности — “афроафриканцем”. Говорят, что “негр” — это неприличное слово. Вроде как “пидор”. И отныне вместо слова “дурак” прошу употреблять выражение: “представитель интеллектуального большинства”... — я чувствовал, что меня несёт, но удержаться не мог. — Что-то случилось — решил уточнить Крис. — Боюсь, что братца Майкрофта нам предстоит использовать на сто пятьдесят процентов... Раздался какой-то всхлип. Я оглянулся. Негр закатил глаза и сползал по стенке. Крис молча встал, ухватил парня под мышки, легко оттащил на кушетку. А я, время от времени начиная хихикать, поведал о своих забавных приключениях. Коломиец слушал и наливался тяжёлым мраком. Зато у Ираиды начал восхищённо приоткрываться ротик. За это зрелище можно было многое отдать. Коломиец прихлопнул тяжёлой лапой по столу: — Так... Его прервал телефонный звонок. — Началось, — хмыкнул Крис. Хасановна сняла трубку. — Да. Слушаю... Иван Петрович! Вас. Я взял трубку. Это оказался Илас. — Доктор, слушай. Я всё ещё тут неподалёку. Какой-то хрен у вас на крыше что-то делает, я не пойму, что... — Спасибо, братка! Я положил трубку и посмотрел на всех: — Приключения ещё не кончились... У меня потом было много поводов улыбнуться своим словам. “Не кончились...” Да они только начинались! Впрочем, на крыше мы никого не обнаружили. Лишь к стойке антенны привязаны были какие-то длинные соломенные жгуты. Вонь от гниющих кошачьих трупиков была страшная... 8. Мало кому известно, что первый вариант романа Александра Беляева “Человек-амфибия” назывался “Человек с железными жабрами”, героя звали не Ихтиандром, а Прохором, и рассказывалось в этом романе про базу для подготовки подводных диверсантов-разведчиков в Ялте. На следующий день после сдачи рукописи в издательство Беляева вызвали куда следует и настоятельно порекомендовали заменить железные жабры жабрами молодой акулы, исключить всякие упоминания СССР и вообще перенести действие куда-нибудь подальше. Что автор и сделал, к счастью. Да что Беляев! Даже прижизненный советский классик Алексей Толстой был вынужден многое изменить и в конструкции аппарата инженера Лося, и в гиперболоиде инженера Гарина, не говоря уже о подлинных целях марсианской экспедиции. Сомневающиеся могут достать берлинское издание “Аэлиты” 1926 года и сравнить с любым советским. Мало того, “Аэлита” и “Гиперболоид” задумывались как единый роман, этакий “наш ответ Уэллсовским марсианам”... Молодая советская наука в двадцатые-тридцатые годы вытворяла такое, что и ныне представляется чудом. А молодая советская цензура (которой как бы не существовало, а был так называемый Гослит) сбивалась с ног в попытках заделать дыры в заборе. Иногда это удавалось, иногда нет. Во-первых, цензуре своевременно не докладывали, что является на сегодняшний день государственной или военной тайной. Во-вторых, в государстве тотального контроля, как ни странно, существовало множество изданий, трудноразличимых для Недрёманного Ока по причине мелкости оных. Цензоры на местах были невежественны, ленивы, а зачастую — просто пьяны. За недосмотр они расплачивались постфактум. Печатная продукция изымалась, уничтожалась, помещалась в спецхран — но не могла исчезнуть полностью. Из районных и многотиражных газет сворачивали кульки для семечек и селёдок, ими оклеивали стены под жалкие обои, оборачивали книги (сейчас это трудно представить), их клали в валенки как стельки... Были проблемы и другого рода. Детскую литературу, скажем, блюли жёстко, но выискивали в ней лишь идеологическую крамолу, допуская утечку самых передовых научно-технических секретов. Взять, к примеру, “Приключения Карика и Вали”... А всяческие справочники, путеводители, книги по краеведению и природоведению, книжки-раскраски, альбомы рисунков для аппликации и вышивки, кроссворды, ребусы, наконец — переводные картинки! Так что коробка из-под телевизора, принадлежавшая усопшему секретчику Мальчугану, вмещала в себя лишь ничтожную часть запретного советского знания. В основном это были смешные мелкие секреты. Кому сейчас интересен агитационный пулемёт “Красный Максим”, пули которого высвистывали мелодию “Интернационала” Кто теперь знает, что скульптурная группа Веры Мухиной “Рабочий и колхозница” должна была служить носовой фигурой исполинского самолёта “СССР” Кто из пионеров предвоенной поры вспомнит сейчас, как они заготавливали в тридцать девятом мухоморы (красные — отдельно, пантерные — отдельно) Наконец, Юрия Гагарина и Сергея Королёва знает весь мир, а кто слышал о существовании зэка по имени Исаак Ушерович Блюм Газета “Котласский железнодорожник” от 4 ноября 1960 г. Первый космический рейс В наше прекрасное время, когда стараниями партии и правительства полным ходом идёт освоение космического пространства и вот-вот на орбиту вокруг нашей планеты выйдет первый спутник с человеком на борту, когда в разоблачении культа личности Сталина расставляются последние точки, настала пора рассказать, наконец, о тех великих достижениях нашей науки и техники, которые в течение многих лет от советских людей скрывались за семью печатями. ...Инженер И. У. Блюм впервые был арестован ЧК в 1921 году. Затем аресты последовали в 1926 и 1934 годах — вначале как члена “Бунда”, а потом по “делу Промпартии”. Отбывать несправедливое наказание его отправили в одну из первых так называемых “шарашек”: конструкторское бюро за колючей проволокой. Там, помимо исполнения спущенных сверху плановых разработок конных прожекторов для ночных кавалерийских атак, Блюм сумел не просто создать новый перспективный проект, но и заинтересовать им руководство. Год потребовался на строительство верфи и выделение необходимых фондов. Но с начала 1937 года в КБ закипела работа над совершенно новым и необычным изделием... Два года и девять месяцев спустя, в начале ноября 1939 года, изделие “ВНТС” заняло место на обширном пустыре, раскинувшемся рядом с лагерем. Представляло оно собой громадный аэростат, к которому вместо обычной гондолы прицеплено было нечто странное: связка четырёхметровых труб, к которой сверху крепился небольшой серебристый шар. В ночь с четвёртого на пятое ноября началось наполнение оболочки аэростата гелием. Ранним утром седьмого ноября инженер Блюм расположился в шаре и запер его изнутри. В кармане ватника лежали временное удостоверение личности и пропуск на право выхода за пределы зоны. В семь часов десять минут по московскому времени были обрублены тросы, и “ВНТС” начал медленный подъём, длившийся более четверти суток. Убедившись, что на высоте десяти с половиной километров подъём завершился, инженер Блюм сбросил вниз сигнальный фальшфайер и через минуту нажал красную кнопку на приборном щитке. Воспламенились одновременно девятнадцать ракет внешнего пояса ракетной связки! И ракетный корабль — а именно им и было изделие “ВНТС” — прошёл сквозь оболочку аэростата и ринулся к звёздам! Когда отгорели ракеты внешнего пояса, воспламенились ракеты второго, затем внутреннего, и в конце концов — заработал центральный ракетный блок. Когда же прогорел и отстрелился он, стали вспыхивать с пятисекундным интервалом магниевые фотопакеты. Эти вспышки засекли несколько разбросанных по местности теодолитов. Было установлено, что максимальная высота подъёма ракетного корабля составила сто пятьдесят девять километров! По международным нормам, граница космоса проходит на высоте ста километров. Таким образом, первый космический пилотируемый полёт состоялся в СССР ещё в 1939 году! ...Корабль совершил мягкую посадку на лёд Онежского озера. Пять часов спустя инженера Блюма подобрал один из спасательных У-2. В дальнейшем И. У. Блюм принимал участие в разработках перспективных видов оружия, в частности самолётов-снарядов, пилотируемых почтовыми голубями. Но затем его привлекла железная дорога, которой он и отдаёт сейчас весь свой талант. Первый человек, побывавший в космосе на корабле, буквально собранном своими руками, живёт на нашей земле и ходит среди нас, добавляя крупицы своего труда в общую копилку семилетки! И. Голубев А знаете ли вы, что в СССР были созданы несколько самолётов с атомными двигателями, и один из них совершил в 1963 году дважды кругосветный полёт В результате чего у писателя-фантаста А. Казанцева начались неприятности с Главлитом и КГБ, и ему пришлось долго объяснять, что роман “Пылающий остров” был написан: а) ещё до войны и б) не только им. А вот авторам брошюрки “Крылатый атом” издательства “Вышайша школа”, 1964 год, отмазываться было, наверное, нечем... Или взять деятельность Института экспериментальной медицины. Вот они, серые папки с аккуратными красными крестиками... но с этим пусть разбирается доктор. Вот тоже интересная папочка, с жирным знаком вопроса: два десятка тонких детских книжек, детская же — большого формата, но в картоне: “Экспедиция к предкам”, А. Свирин... Закладка с надписью: “Слишком достоверно” Или вот эта: “Кибернетика”. Или эта: “Русский Север”... А вот совсем новенькие: “Чекисты шутят”, “Чекисты продолжают шутить”... — Наробыв дидусь, — сказал Коломиец, откладывая в сторону очередную выкройку, сохранившую в себе тайну второй хибинской экспедиции академика Ферсмана. — Как он не боялся всё это держать при себе — А я его понимаю, — сказал Крис. — Сперва, может, и боялся — пока было что терять. А после перебоялся... Вот за что я большевиков не люблю — кроме Хасановны и Че Гевары, — так это за то, что они бездарно просрали такой колоссальный энтузиазм всей этой учёной публики. Ведь без всяких шарашек за те же хлеб и воду — только разреши! — такого бы насоздавали и наоткрывали, что Марс бы давно семнадцатой республикой стал, а Штаты — большим кукурузоводческим совхозом с джазовой самодеятельностью. Да, ребята, и какой бы это был джаз!.. — А не надо было фракционность разводить, — сказала Хасановна. — Поумерил бы Троцкий свои амбиции... Разобрался бы Радек со своими бабами... Как ведь всё хорошо начиналось! И у нас в октябре, и у вас в августе!.. “ВНТС”. Слыхала я про это... Знаете, как расшифровывается — Нет. — “Вождь народов товарищ Сталин”. Строили второй экземпляр, побольше, да война помешала. Не будь войны — аккурат к юбилею вождя Луну бы освоили. — А какое сегодня число — вдруг спросил Крис, поднося к глазам тоненькую серую брошюрку. — Годовщина расстрела июньской демонстрации, — немедленно откликнулась Хасановна. — Месяц я ещё худо-бедно помню, — сказал Крис. — Я про число спрашиваю. — Седьмое, — робко предположила Ираида. — А тут как раз написано: “7. 06. 98. Проверить”. И давно написано. Бывшими фиолетовыми чернилами. — Можно посмотреть — спросила Ираида. — Сколько угодно, — сказал Крис. — Панас Запредельный, — прочла Ираида. — “Пролетарская машина времени «Красный Янус»”. Популярная библиотека. Роман для детей и юношества. Выпуск четвёртый. Издательство “Полярный Октябрь”. Архангельск, 1928 год. — В Черкассах улица есть — Панаса Беспредельного, — сказал Коломиец. — Бывшая Рокоссовского. Может, это тот самый — Глава восьмая, — продолжала читать Ираида. — Гремучий бензин. Новые друзья и новые враги. Мотоциклетки в ночи. Комсомольцы есть Освобождённый оказывается негром. Что такое “крутой навороченный байк” — Чего — приподнялся Крис. — Так и написано Ираида показала ему страницу. Крис недоверчиво посмотрел на буквы. Потом внимательно изучил обе стороны обложки. — Настоящая, — сказал он. — Только вот откуда в двадцать восьмом году взяться слову “навороченный” — Жаргон, как и мода, возвращается каждые двадцать пять лет, — сказала Ираида. — Например, глагол “бузить”, — ехидно сказал Крис. — Но при чём здесь сегодняшнее число Написанное Бог знает когда — Может, это и не число, а инвентарный номер, — сказала Ираида. — А что значит “проверить” — Ну... — Ираида задумалась. — А вот ещё одна, — сказал Коломиец, выудив из коробки точно такую же брошюру. — Выпуск первый... — Давай-ка высыплем всё на стол, — предложил Крис. — Наверняка там ещё есть... — Лучше я сама, — сказала Хасановна. — А то вы у меня устроите тут... Увы, других выпусков романа товарища Запредельного не отыскалось. Хасановна пошла заваривать чай. Крис углубился было в чтение, но тут дверь распахнулась, и на пороге возник доктор в обнимку с длинным тощим негром. — Ух ты, — сказала Ираида. — Освобождённый оказывается негром... — добавила она шёпотом. — Не знаю, как вы, — с лихорадочной улыбкой во весь рот сказал доктор, — а мы с добычей. Этим афроафриканцем наши неизвестные друзья намеревались повторить вариант Сергея Коростылёва. Прошу любить и жаловать. — Как ты его назвал — переспросил Крис. — По правилам политкорректности — “афроафриканцем”. Говорят, что “негр” — это неприличное слово. Вроде как “пидор”. И отныне вместо слова “дурак” прошу употреблять выражение: “представитель интеллектуального большинства”... Ираида медленно подняла руку и наставила указательный палец в грудь гостю. Тот начал бледнеть. — Что-то случилось — решил уточнить Крис у доктора. — И ещё как, — сказал тот. — Боюсь, что братца Майкрофта нам предстоит использовать на сто пятьдесят процентов... Раздался какой-то всхлип. Негр закатил глаза и тихо сползал по стенке. Крис молча встал, ухватил парня под мышки и легко оттащил на кушетку для психоанализа, которая здесь, в приёмной, играла роль дивана. — Ты его знаешь — повернулся Крис к Ираиде. — Да это тот самый, который у меня хотел сумочку отнять! — Ага. Что-то Москва становится уж очень маленькой. Где ты его взял, Иван — Где-где... В Мытищах. Где ещё беглые негры водятся — А как тебя занесло в Мытищи Доктор набрал побольше воздуху в лёгкие — и начал рассказывать. 9. ПРОЛЕТАРСКАЯ МАШИНА ВРЕМЕНИ “КРАСНЫЙ ЯНУС” выпуск I
1   2   3   4   5   6   7   8   9

  • — А Бенедиктов — робко возник Илья.
  • — Тогда уж наверное папеньке выйдет амнистия, — возмечтал Илья.
  • — Так вы сожалеете об неудаче предприятия — подался вперёд Илья.
  • — А вот если бы покойничек сходил с бубен... — ехидно ввернул цитацию Пётр Кронидович.
  • — А вот Гегель полагает, что история уже пришла к антракту, только без буфета, — сказал Илья и покраснел.