Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Андрей Лазарчук Михаил Успенский




страница3/9
Дата06.07.2018
Размер1.65 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9
алось. — Нет! Не отпускай! Держись!!! — в голосе Криса зазвучал страх. Страх. Он передался ей, окатил ледяной водой... Она ещё раз попыталась подтянуться, ухватиться второй рукой. На это ушли последние силы. Потом пальцы разжались. Ираида почувствовала, как начинает скользить вниз, вниз, теряя вес и форму, как всё меньше и дальше становится лицо над нею, как расщелина превращается в щель, в тонкую неровную полоску, как пропадает совсем... Холод был такой, что, падая, она замерзала насмерть. — Барышня, барышня! — услышала она над ухом. — Просыпайтесь, Рязань скоро... Ираида, всё ещё обмирая от потери опоры и от падения, попыталась приподняться. Тяжёлая медвежья шкура прижимала её к сиденью. Приподняв от лица край её, Ираида вдохнула хрусткий морозный воздух. Всё кругом было блеск и сияние... Из записок доктора Ивана Стрельцова Так вот и вышло, что меня оставили на хозяйстве. Мне надлежало играть роль озабоченного и озадаченного джентльмена, ухаживающего за другим джентльменом, хватившим спицею патоки. И я честно носился по аптекам, вызывал опять же участковую (в качестве больного ей были предложены две сотенные бумажки, и это её вполне устроило), посылал Хасановну за мёдом и молоком... Так прошёл день, вечером же я оставил свет за жалюзи и позвонил давней знакомице Й., отношения с которой странным образом осложнились за последние недели. Й., для виду поломавшись по телефону, всё же приехала — как она заявила, лишь для того, чтобы поставить меня на место. Из короткого рваного разговора, возникавшего в промежутках между, выяснились странные подробности, на которые могли обратить внимание только женщины. Логики в её рассуждениях не было, да и быть не могло, но зато был накал, страсть и подозрения. Я ведь не просто не знал — я и подумать не мог, что Ираида влюблена в меня, как кошка. Оказывается, её фразы и жесты, обычные с виду, для проницательной Й. были как образец почерка для опытного графолога. Или, вернее, как чужие сны для опытного толкователя снов... Учитывая, что Й. видела Ираиду мельком раза два или три и не обменялась с нею ни словом, — такой итог наблюдений мог только изумлять. Воистину, женщины знают что-то, не известное людям. В третьем часу ночи — я уже подумывал, а не отвернуться ли к стенке и не поспать ли — вякнул телефон. Не общедоступный, а второй, секретный. Мы называли его “кремлёвкой”. Звонил Альберт Мартович, он же “братец Майкрофт”. — Алло Иван С Крисом я могу поговорить — Вообще-то да, но вряд ли получится, — сказал я. — Он сожрал две дозы снотворного. Попробовать разбудить — Нет, не надо. Как он — В той же поре. Не лучше, но и не хуже. Что радует. — Понятно. Ладно, пусть спит. Я тебе расскажу, а там — разберётесь... И он поведал занятную историю. Предыдущей ночью, а вернее, уже под утро, около пяти, в Мытищах произошло столкновение между местными байкерами и какими-то пришлыми бригадистами. Причём сначала наглые чужаки накостыляли байкерам и пригрозили даже сковырнуть все эти несчастные Мытищи с того прекрасного лица, которым является Москва и Московская область, — дабы не портили портрета. Байкеры не снесли обиды и явились с подкреплением. Чужаки дрогнули и, пальнув несколько раз, удрали на трёх пикапах. Байкеры гнали их по шоссе вёрст двадцать, потом вернулись. На месте схватки остался сбитый мотоциклом чужак с документом на имя Рудольфа Батца, а чуть позже и чуть в стороне милиция обнаружила связанного и ничего не понимающего негра. Всё это было бы в порядке нынешней страшноватой повседневности, только вот... — и тут братец Майкрофт замялся. Он с полминуты тянул длинное “э-э-э...”, нукал и мекал — но наконец проскочил трудное место и решился изложить странность дела именно так, как она описана была в протоколе. Побоище происходило у недостроенного гаражного комплекса. Негр был найден внутри помещения для охраны, в прихожей. Рядом с несчастным стоял чистый эмалированный тазик с брошенной в него чистой же ковыльной побелочной кистью. А в потолок ввинчен был большой железный крюк... Мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осмыслить сказанное. Потом я стал задавать вопросы. Й. велено было спать до утра. На всякий случай то же самое я повторил охранникам. Сам же, уподобясь легендарному Керенскому (легендарному, ибо реальный ничего подобного не делал) переоделся в женское платье... не в платье, конечно, потому что Й. ходила исключительно в брюках, но светлый её плащ и светлую шляпу я позаимствовал, имея в виду когда-нибудь отдать. Равно как и ключи от машины. Й. на каблуках и я без каблуков получались примерно равного роста; с походкой дело обстояло сложнее, но с третьего-четвёртого прохода перед охранниками я заработал сдержанный аплодисмент — и совсем уже собрался выйти и уехать в чужой машине, как на лестничной площадке сработал металлоискатель! Эта система была отрегулирована не так, как в аэропортах — где даже золотой зуб во рту или фольга в пачке сигарет способна возбудить датчики, нервные и мелкозлобные. Нет, техники Коломийца поступили иначе: наш датчик начинал реагировать на компакт массой триста-четыреста граммов металла. Из серьёзного оружия он мог пропустить разве что на две трети пластмассовый “Хеклер-Кох-70”, машинку в наших широтах редчайшую. Ребята, конечно, тут же отвлеклись от меня и стали через мониторы рассматривать, кто же там шумит. Оказалось, это больших размеров дед с палкой. Он медленно и осторожно спустился на площадку (я, кажется, уже упоминал, что с улицы к нам нужно было спускаться — на три ступеньки). Постоял, приглядываясь. И — позвонил в наш звонок. Я ликвидировал маскарад. Кивнул охранникам. Сам подошёл к переговорному пульту. — Кто.. — самым сонным голосом. — Мне бы Дору Хасановну. Здесь она живёт — Здесь. Но она спит. Четвёртый час. — Извините, но дело отлагательства не терпит. Скажите ей, что Финогенов пришёл и что Мальчуган помирает. — Какой мальчуган — Фамилия такая — Мальчуган. Она знает. — Минуту... И я пошёл будить Хасановну. Она выбежала босиком, накинув пиджак поверх зелёной махровой пижамы. Бросила взгляд на монитор, велела коротко: — Впустить. — Металл... — начал было я, но Хасановна отмахнулась: — Это протез. Он на протезе. Дед Финогенов без особого удивления окинул взглядом наше хозяйство, сел на стул и сложил руки на набалдашнике своей палки. Палка была нарочито узловатая, толстая, почти чёрная. Резной набалдашник что-то изображал, но что именно, рассмотреть из-под рук было трудно. — Дело такое, Хасановна. Егор Викторович помер вечером, при мне. Остановилось верное его сердце, замолчало... И тут же появляются двое, и оказывается, что это дочка его, которая от него отказалась, с муженьком, и намерены они на жилплощадь его лапу наложить. Понимаешь А муженёк её — адвокат отставной, крючкотвор, и как дважды два он доказал мне и другим, которые проститься пришли, что дело наше безнадёжно проигранное и в историческом аспекте, и в локальном, и что квартиры покойного нам, конечно, не видать. Судись, не судись, а всё по-ихнему обернётся... Не знаю, обратились мы уже, конечно, к нашим товарищам в прокуратуре, но ясно, что толку не будет и из этого. Да ладно, я ведь не о том хотел сказать. Дело главное вот в чём. Когда помирал Егор Викторович, сказал: есть у него коробка с документами старыми. И вот эту коробку велел он именно вам, Дора Хасановна, передать... — И надо было среди ночи.. — начала было Хасановна, но сама себя остановила и кивнула. — Ждите меня, Финогенов, я оденусь. С покойным кто-то остался — Сидят, сидят старушки, как без этого... — Иван Петрович, вы нас не подвезёте Я ждал этого вопроса и просчитывал варианты. — Нет. Но машину я вызову. Сам побуду здесь, при больном. Мало ли что понадобится. — Хорошо, доктор, — кивнула Хасановна и пошла одеваться. Я позвонил в контору. Трубку взяли сразу. — Это Стрельцов. Нам нужна машина. Шофёр и охранник. Срочно. Я дождался, когда Хасановна и дед Финогенов уедут, — и снова начал переодеваться женщиной. Почему-то захотелось, чтобы и сейчас кто-нибудь помешал мне выйти из дому. Но этого не случилось, и я, изящно покачивая бёдрами, проследовал к светло-бежевой, под цвет шляпки, “мазде”. Рука моя чуть дрожала, когда я открывал дверь и когда заводил мотор. Но взрыва не произошло ни тогда, ни потом — когда я вырулил из двора. Зато в зеркальце заднего вида я увидел подфарники тронувшейся мне вслед тёмной машины. Как пелось в одной опере про зайцев, “предчувствия его не обманули...” Итак, мой план оставить “мазду” (и шляпку) на какой-нибудь автостоянке и уже в нормальном обличии взять такси — провалился. Теперь предстояло решить, за кем, собственно, слежка: за мной как за одним из сотрудников “Аргуса” — или же за Й. И если за мной, то почему именно за мной, а не за машиной, увёзшей Хасановну Это было бы логичнее... Нет, скорее всего муж Й. нанял коллегу-детектива, дабы выследить изменщицу. Но и с этим нужно было что-то делать. Я вытащил свою сканирующую “моторолу” — жульническое приспособление, позволяющее звонить с чужих номеров, — и вызвал дежурного в Коломийцевой конторе. Он выслушал меня, деловито уточнил место и время встречи, и я почти услышал, что он думает обо мне лично и об “Аргусе” в целом. Кто долго общался с Крисом, тот чуть-чуть заражался его способностями. Ровно восемь минут спустя я, проехав Звёздный бульвар, круто свернул на Калибровскую. Тёмная машина последовала за мной — хотя и в некотором отдалении. У нужного мне тупичка я помигал поворотником, въехал туда, метров через тридцать остановился и погасил все огни. Было темно, как в угольном погребе. Вскоре показался мой преследователь. Он почти уткнулся в мой бампер, коротко мигнул фарами... Я вышел, демонстративно снимая шляпу и плащ, и направился к нему. И тут же у выезда из тупичка остановился конторский “москвич”. Как и все оперативные машины Коломийца, вид он имел совершенно бомжовый. Теперь я рассмотрел моего преследователя — хотя бы снаружи. Это был тёмный “форд-эскорт”. Ребята, сидевшие внутри, некоторое время не подавали признаков жизни. Потом стекло с тихим “шууп!” всосалось в дверцу, и оттуда высунулось лицо — размытым светлым пятном с чёрными провалами глаз. Я включил фонарь — хороший фонарь, яркий. Глаза тут же зажмурились, сжались, как два кулачка. — Убери свет... Стрельцов, это ты, что ли Я отвёл луч в сторону. Рядом с водителем сидел ещё один человек, прикрывая лицо отвёрнутой ладонью. — Не узнаёшь, доктор Асламирзоев я! Капитан Асламирзоев! Забыл — Илас Господи, Илас... Какого чёрта ты тут делаешь — А ты, доктор Ты-то сам — что тут делаешь — Я на работе. — И я на работе. — А ты где — Детективное агентство “Буран”. — Розыскное агентство “Аргус”... Привет, коллега. Ну, капитан, колись! — Доктор, шайтан тебя забери! Да дай я тебя хоть обниму! Сколько лет не виделись — и вон где встретиться пришлось! — Илас, только выбирайся тихо-тихо — а то ребята из прикрытия невесть чего подумают. Мы же дело по шантажу ведём. И вы-то и есть — подозреваемые шантажисты. — Тогда я посижу, — сказал благоразумный Илас. — Забавно, доктор. А нас наняли для негласной охраны... Так, имён не называя: ваш клиент — баба — Так точно. — А наш — мужик. Однако, коллизия вышла... — Я так и подумал. Ну ладно, хоть разобрались без мордобоя. Ты давно её охраняешь — Четвёртый... — Илас загнул несколько пальцев, — день. А что — Не знаю. Так просто. Надо будет завтра с клиентами беседу провести — да и скоординировать работу, как ты полагаешь — М-м... Пусть директор решает. Ты сам-то в каком ранге — Замполит и зампотех. Ведаю литературой и потехами. — Созвонимся... Мы обменялись карточками. — Клиентку свою ты нам, конечно, не вернёшь — сказал Илас. Я развёл руками: — Только без обид. Она под нашей охраной, в надёжном месте... — Какие обиды, доктор... По большому счёту, я тебя всю жизнь должен водкой поить. Увидимся, поговорим! — Возвращаетесь на старое место — А что делать Там и будем стоять, охранять. Нам за то заплачено. — Тогда до утра, Илас! Я подошёл к нашим. В машине сидели двое полузнакомых охранников с помповыми “ремингтонами” наготове; за рулём пребывал сам Рифат Шувалов, зам Коломийца, бывший “вымпеловец”, идеально лысый и безбровый, а потому носящий гордое прозвище “Фантомас”. — Всё нормально, — сказал я. — Коллеги, по найму работают. Рифат, пусть кто-нибудь из ребят отгонит “мазду”, а нам с тобой надо будет смотаться в Мытищи. — Куда надо отогнать — спросил Рифат. Я подумал и назвал ему адрес стоянки неподалёку от нашей конторы. “Форд” тем временем выпятился из тупика и развернулся. Видны были лицо Иласа и рука, поднятая в приветствии. Я ещё раз прокрутил в памяти наш разговор и решил, что в своей импровизации откровенных нелепостей не допустил, — как не заметил откровенного вранья у него. Впрочем, следовало сейчас же, по свежей памяти, записать всё — и потом спокойно обдумать каждую фразу. Рифат, поразмышляв некоторое время, кого отправить на самостоятельное задание, а кого оставить при себе для мелких поручений, наконец разрешил эту буриданову проблему. — Роман, поставишь машину — и топай в “Аргус”, это три минуты ходьбы. Я за тобой заеду. Да, помповик не бери, по улице пойдёшь... — Понял... — и назначенный охранник протянул ко мне руку. — Ключи в машине, — сказал я. — Понял... — повторил он. Я сел впереди, на нагретое им сиденье. Рифат тронул машину. — Куда именно в Мытищах Я назвал имя. Рифат внимательно посмотрел на меня. У него был взгляд старого психиатра, столкнувшегося с настоящим Наполеоном. — Ты хорошо подумал И я признался, что не думал вообще, плана действий у меня нет, а есть только цель: застать в живых того странного чужака, потоптанного мотоциклистами. Застать в живых — и поболтать с ним. Потом я включил диктофон и стал наговаривать свой диалог с Иласом. 6. Пожалуй, всё время, которое “группа здоровья” провела в тамбовских лесах, Ираида испытывала недоверие к реальности. Сны были убедительнее и умнее. Сейчас же ей казалось, что она — героиня непонятного медленного чёрно-белого фильма, да ещё на языке, раздражающе похожем на русский — но совершенно не русском. Эти перемещения с места на место... Эти разговоры с неизвестными людьми... Запомнился обугленный сруб посреди лесной поляны — и невесть откуда взявшаяся плита серого сланца с глубокой резьбой: стоящий на задних лапах крылатый пёс в короне — и то ли с жезлом, то ли с длинным крестом в “руках”. Всё здесь поросло какой-то в это время года немыслимой, гомерической крапивой; среди толстенных серых мохнатых стеблей бугрились жабьего вида строчки. Впрочем, сухой остаток всё-таки образовался. Щепотка, правда, однако — очень нужная щепотка. В позапрошлом году Крис и Коломиец — разумеется, не вдвоём — выкрутили из цепкой шуйцы Мороха нескольких ребятишек, после чего дела в этой организации (которую “сектой” называли разве что по привычке, а следовало бы: “религиозное бандформирование”) ни с того ни с сего пошли косо и криво: кого-то арестовали и посадили, кого-то перещёлкала братва, кассу украли; на этой почве начались внутренние распри... и как-то очень быстро от наводящей ужас группировки остался пшик. От той операции сохранилось немало документов, в частности — разного рода списки с адресами и прочими подробностями. Много имён было зачёркнуто, но кое-кто оставался... И вот сейчас повезло: уже второй из найденных тогдашних сектантов, совершенно сторчавшийся “страж” Васёк, подробно объяснил, где найти бывшего “серого колдуна”, а ныне хозяина бензоколонки Игорёшу Говоруна, по старому знакомству и из старых запасов снабжавшего Васька омнопоном. И хотя в пределах досягаемости имелось ещё несколько причастных, Крис решил, что на сегодня “языков” достаточно. Игорёша, вполне оправдывая свою фамилию, сыпал горохом, но эта болтовня лишь подчёркивала страстное желание не сказать ничего. Раскололся он лишь тогда, когда его отвели в лес, привязали к пню и начали поливать из бутылки бензином... Из рассказа получалось следующее: при расколе в секте выделилась группа, близкая к кощуну Семарглу, в миру — Антону Григорьевичу Ященко. Он был одним из тех, кто создавал “Шуйцу Мороха” ещё в далёком семьдесят девятом. Все годы он держался близко к верхушке, но — именно близко. Скорее всего, втайне от всех полагал Игорёша, на самом деле он-то и был настоящим главой, а сменявшие друг друга архиволхвы Стрибог, Ний, Марь — всего лишь глуповатые подставные. Их легко отстреляли, когда дело подошло к дележу, кощун же — остался в силе. Известно про него было мало. Говор выдавал в нём северянина, знание технической терминологии –соответствующее образование. Свободно владел английским, французским и суахили. Выпив, любил намекать на вхожесть в горние сферы, едва ли не в Политбюро. При воцарении Андропова воодушевился, говорил, что пришло наконец время настоящих людей, — и был буквально раздавлен смертью бедняги. Что ещё.. Похоже, что бывал в Африке и на Гаити, причём жил там подолгу. Действительно умел оживлять — или, правильнее сказать, поднимать — мёртвых и наводить порчу на живых... И ещё: все новички проходили через его руки. Что он с ними делал, никому не известно. Но люди становились — другие. Трудно объяснить, какие именно, но — другие. Также, по мнению Игорёши (который некоторое время состоял при казначее), в последние годы через руки кощуна проходили миллионы долларов. Но — опять же, по мнению, и это Игорёша подчеркнул особо, — кто-то более хитрый или сильный на богатство наложил лапу. Хитрый и сильный настолько, что зловещие умения кощуна его не испугали. Эффектная же, со стрельбой и покойниками, покража кассы была лишь инсценировкой для мелкоты. Почему Игорёша считал именно так, он сказать не мог. Почему-то. — Антон Ященко... — проговорил Коломиец, рассматривая на просвет бутылку с бензином. — Где-то когда-то я это имечко уже слышал... — У меня примерно такое же чувство, — сказал Крис. — Но с прошлыми делами это имя вроде бы не связано. Нет — Боюсь соврать... Ты лучше скажи, что с этим делать будем — А вот не знаю. Настучит ведь. Несчастный колдун, уже поверивший было в своё счастье, вдруг побелел и покрылся потом. — Я Настучу Да что вы, миленькие, кому я буду стучать и с чего Я молчать буду хуже рыбы! Я честное слово даю, пожалейте, у меня детей только своих двое... — А вы тех детишек жалели, которым на мозгах клейма свои выжигали Ты хоть знаешь, что с ними стало с тех пор — и Крис точно так же побелел и покрылся потом. — Я считал: вы не меньше сорока человек искалечили! На всю жизнь... — Он обернулся к Ираиде почти беспомощно: — Ты представляешь, уже по восемнадцать, по двадцать лет парням, а из дома их не вытащить, свет не выключают ночами... и не рассказывают ничего. Морды как у скелетов... эпическая сила... — Я ни при чём здесь! — шёпотом закричал Игорёша. — Это не я! С этим сам Семаргл дело имел и девка его страшенная, Сива! Когда этот аппарат привезли, я уже никто был, никто! Я бы, может... — Какой ещё аппарат — тихо спросил Крис. — Я не знаю! — в голосе Игорёши зазвучал надрыв. — Я его видел-то раз или два. Маленький такой, в чемоданчике ободранном... Там шарик такой круглый, когда голубой, когда красный... и вроде бы светится... — И что же он делает Этот шарик — Я не знаю! Говорят... ну... если долго в него смотреть... что-то можно увидеть... что больше всего хочешь увидеть! А пока смотришь да любуешься, тебе можно любую лапшу на уши развешать, и ты всё скушаешь за святую истину... — Яценко! — в один голос воскликнули Крис и Коломиец и устремили друг на друга указательные пальцы. — Выплыл всё-таки, гад... — добавил Коломиец и посмотрел на колдуна. — Значит, так. Жить будешь, но плохо. Три часа тебе на сборы — и уматывай отсюда куда подальше. И не возвращайся... ну, хотя бы до осени. Понял Найди себе нору и забейся. И чтоб никто-никто не знал. Сумеешь Тот часто-часто закивал. Из-под сжатых век потекли слёзы. — Никто, — повторил Коломиец как-то особенно веско. До конца дня Крис в сопровождении Ираиды прогуливался по городу, заходя в магазины, бедные в сравнении с московскими, и несколько раз перекусив в кафешках, в сравнении с московскими странных. Потом он купил кучу телефонных жетонов и принялся звонить, набирая похожие, но разные номера, и спрашивать какую-то Зою Владленовну. Ираида смотрела на него сбоку — и, когда на границе слышимого уловила “...больше не живёт...” — поразилась хищному блеску, вспыхнувшему в его глазах, обычно лишь невыразительно прищуренных. А где.. а когда.. — пытался выспрашивать Крис, но на том конце провода отвечали нелюбезно. Потом он повесил трубку. Посмотрел на Ираиду. Перед ней стоял совсем другой человек. Вся его вялость и замедленность испарились мгновенно, обнажив что-то стальное и острое. — Что Ну что! — Жена его – Зоя Яценко. Дорасскажу по дороге... Из записок доктора Ивана Стрельцова Похоже, что скоро я совсем перейду на тайнопись. “Й.” уже была в моём рассказе, теперь появляется “К.” Если в первом случае я прибег к инициалу по сугубо личным соображениям, то сейчас — даже не могу объяснить, почему. Лицо это известно всей стране, мало кто из газетчиков не рвал его злобно на части или не облизывал, преданно заглядывая в глаза. И всё же у меня он будет “К.” — хотя бы потому, что я не желаю присоединяться к стаям ревнителей или хулителей этого человека. В моих глазах он не ангел и не бес, а удачливый авантюрист с умом, вывернутым как-то уж очень прихотливо; иногда в разговоре он показывает себя полным идиотом — вместе с тем авторитет его как был огромен во времена взлёта, так таким и остаётся — даже после падения. Он же и рассказывал: якобы на его глазах японские якудзы выбросили с какого-то высокого этажа борца-сумотори. Они ему задолжали много денег и решили не платить. Борец упал на своё пузо и долго на пузе прыгал; разумеется, остался жив и отомстил. Точно так же и К. грохнулся с большой высоты — и не только уцелел, но даже получил Очень Много Денег. Не за самоё падение, разумеется, но по причине оного... Впрочем, я увлёкся намёками. Ещё в бытность свою ОДТ (“Особа, Допущенная к Телу” — его же выражение) он дважды прибегал к услугам “Аргуса”. Один раз — когда Тело потеряло какой-то важный ключ, не имеющий дубликатов (ключ был старинный, семнадцатого века, от швейцарского потайного замка “Принц”), а второй — когда сам К. перепутал похожие кейсы, и секретные документы отправились в свободное плаванье по России и Казахстану; перехватить портфель удалось только в Талды-Кургане... Но почему я вдруг решил, что К. захочет мне помогать, да ещё будучи разбуженным в пять утра, — этого я и сам не могу понять по сию пору. Говорю же: долгое общение с Крисом обостряет в человеке скрытые качества. Больше мне сослаться не на что. Самое смешное, что я не промахнулся. В мытищенском особняке его горел свет — почти во всех окнах. К. то ли не ложился ещё, то ли уже встал. Он принял меня в халате зеленовато-войлочного цвета с золотым орнаментом на полах и обшлагах. Если верить орнаменту, это был халат старшего евнуха Бухарского хана. На знаменитом пузе К. халат сходился едва-едва. Я вдруг подумал, что вместе с колдуном Митрофановым они составили бы замечательную актёрскую пару для индийской мелодрамы о разлучённых во младенчестве близнецах... Как обычно в общении с чужими, К. был приторно-сладок. Челядь он бил. — Доктор, доктор! Как жизнь молодая А-а Проказничаете, наверное Я честно ответил, что не без того. — Что интересного люди потеряли на этот раз Иногда теряют такое... Вам нужно моё содействие Или... консультация — пауза была какая-то странная. По дороге я склеил из имевшихся фактов краткую версию происходящего и сейчас изложил: как мы когда-то в поисках заблудших детей сильно обидели тамбовских язычников-вудуистов, как они теперь пытаются отмстить неразумным нам, как один из незадачливых мстителей угодил на больничную койку — и насколько мне необходимо поболтать с ним прежде, чем до него доберётся карающий меч. К. некоторое время вдумчиво рассматривал меня, а потом предложил выпить виски. — Это выполнимо, — сказал он, глядя на меня поверх бокала. — Это даже не будет вам ничего стоить. Одно условие: если, — он выдавил это “если”, совершенно не меняя интонации, но так, что не заметить мелькнувшего острого жала было невозможно, — вам в процессе поиска попадётся такой весьма потёртый тёмно-коричневый кейс из фальшивого крокодила с дохлым кодовым замочком — вы доставите его мне, не открывая. Потому что если всё обстоит именно так, как мне сейчас подумалось, он вполне может попасть вам в руки. Предупреждаю: это чрезвычайно опасная вещь. - Уж не тот ли самый, который мы искали года три назад, хотел спросить я, но вместо этого сделал простецкую морду и смело предположил: — Бомба Он засмеялся: — Бомба — чепуха. Взорвалась — и нет её. Это другое. Гораздо, гораздо опаснее... Ну, мы договорились Мне вдруг захотелось встать, сказать, что нет, не договорились, — и уйти. Искать страшный дипломат из кожи фальшивого крокодила... Но на этот раз я не прислушался к интуиции, а пошёл по порочному пути логики, предпочтя нормального живого свидетеля. Как известно, от синицы в руках толку мало: в ладошку нагадит, в палец клюнет и улетит. Но я, подобно многим неразумным, выбрал синицу. Нас пропустили к травмированному: меня и Рифата. Стоящий у двери сержант словно бы не заметил нас, а врачиха, пожилая усталая тётка, буркнула: “Только не долго...” Палата с панелями школьно-коричневого цвета была узкая, как коридорчик в никуда. Даже окна имелась только половинка — правда, зарешёченная. Две койки стояли вдоль стены. На той, что ближе к двери, лежал и хрипло дышал голый измождённый мужик, привязанный за руки. Седая щетина ярко проступала на лиловых щеках. Простыня под ним пропиталась мочой. Беззубый рот был приоткрыт, и по нижней губе ползала муха. На второй койке, ближе к окну, тоже привязанное за руки, но под одеялом, лежало наше чудо. Полголовы в бинтах, и на бинте — обильный арбузный сок. Из-под края повязки на нас таращился рубиновый глаз. Похоже, наше чудо ожидало увидеть кого-то другого. Оно задёргалось и засучило ножкой. — Здравствуй, здравствуй, хрен мордастый! — радостно сказал я, подходя вплотную. — Думал, дружки подскочили Ан нет! Я спрашиваю — ты отвечаешь. Да или нет. Поехали. Звать тебя Рудик Он ножкой изобразил презрение. Собственно, к этому я был готов. — Слушай, ты, важный сокол. Выбирай: или ты мне сейчас выкладываешь всё, что я хочу узнать, после чего мы спокойно сматываемся, а тебя потом забирают дружки. Или мы берём тебя с собой, отвозим в Истру, и там в глухом изолированном подвале с крюком в потолке я отдаю тебя двум неграм-наркоманам с плоскогубцами, ручной дрелью и автогеном. Чего ты больше хочешь Классики учат нас: убивать нужно деталями. Что именно напугало его до икоты, я не знаю. Но напугало — именно до икоты. Он попытался уползти от меня, забыв и об ограниченных размерах кровати, и о привязи. Потом, отчаявшись скрыться, он выказал полное желание содействовать следствию. Это был диковатый допрос. Рудик мог лишь дёргать коленкой в знак согласия и мотать головой в знак отрицания. Попробуйте в таком режиме не просто уточнить мнение собеседника, а вытянуть из него что-нибудь стоящее, да при этом ещё не дав ему понять всю степень вашего невежества... Кажется, мне удалось это сделать. Хотя вместо пяти договоренных минут я убил на всё про всё почти час. Наконец, врачиха решительно потребовала нашего выметания ко всем чертям. Сделай она это на минуту позже, вся история тут же и кончилась бы. Итак, диспозиция. Коридор идёт буквой “Г”. Палата находится в самом углу: выходишь — и сразу перед тобой длинная палочка буквы, поворачиваешь голову — короткая. Впереди, шагах в двадцати, коридор расширяется, там сестринский пост и телевизор. Если ещё дальше — то там будет центральная лестница и приёмный покой. Направо же — запасная пожарная лестница и тоже выход, но чёрный — к мусорным бакам и прочему. Тогда я этого ещё не знал, но очень скоро узнал... Мы как раз поравнялись с постом, и я засмотрелся на сестрицу — очаровательное дерзкое создание с соломенными косицами, — когда Рифат резко толкнул меня в бок, так сильно, что я отлетел к самому окну. Сам он резко развернулся и встал, опершись руками о стол сестры и туловищем перегородив полкоридора. — И в следующий раз подавайте заявки вовремя! — рявкнул он. — Или вообще воду отключим — навсегда! — и добавил шёпотом: — Девочка, как только я уберу руки со стола — падай на пол, ясно Иван, козыри на стол... Это значило: оружие на боевой взвод. — ...но не залупаемся — до момента реальной угрозы... Я уже слышал частый тяжёлый топот трёх-четырёх пар ног. С оружием у нас было так себе: служебный “макаров” у Рифата, два “ремингтона” остались в машине... да и (если следовать букве трусливого нашего, бандитами и для бандитов написанного, закона) применять их здесь и сейчас мы права не имели. Я же — сотрудник не охранного, а розыскного агентства! — держал при себе лишь “айсберг”, снаряжённый резиновыми пулями. Впрочем, точное попадание такой пулей ничем не хуже прямого удара Майка Тайсона... Опять же: психологически легче стрелять первым, когда знаешь, что оглушишь, но не убьёшь. Я метнулся к стене, слегка повернул — как бы к телевизору — клеёнчатый красный диванчик, раскинул, чтобы свешивалось, аккуратно свёрнутое на нём одеяло и нырнул за спинку. И только тогда достал револьвер и взвёл курок. Именно в эту секунду к посту подошли пятеро. Все — в чёрных шапочках-масках. Я их видел только от пояса и выше и потому не мог рассмотреть оружие. Но кожаные куртки видны были хорошо... — Где Батц — глухо спросил идущий первым. — Рудольф Батц К стене, — бросил он Рифату. — Вы ещё кто такие — недовольно отозвался Рифат. — Что вы вообще тут делаете! Документы попрошу... Пятеро. Но Рифат уже, что называется, в контакте с ними, а значит, можно сказать: только пятеро. Они ещё этого не знают... А интересно: кто именно эти самые “они”.. Если менты — должны представиться. Вот сейчас... — Не ваше дело. Отойдите. В какой палате Батц Рифат как бы неуверенно выпрямился — а вот сестричка осталась, дура, сидеть. Остолбенела, бедняжка. И если я сейчас выкачусь, как собирался, на пол — то она будет закрывать мне по крайней мере троих из пяти, и именно тех, что возле Рифата... Короче, вместо того, чтобы появиться эффектно и в виде очень маленькой и быстро катящейся мишени, мне пришлось просто вставать, вытягивать руки и палить в голову тому гаду, который заносил автомат, чтобы садануть Рифату по почкам. И только после выстрела сестричка сложилась в колобок и укатилась под стол. Так прозвучал первый выстрел этой войны. А потом Рифат на миг стал как бы много выше ростом, и четвёрка, окружавшая его, разлетелась в разные стороны. На несколько секунд они про нас забудут... Движений Рифата я не уловил. Я их никогда не мог уловить, хотя на тренировках он старался прорисовывать всё очень подробно. В два прыжка я пересёк холл — и аккурат попал бы под автоматную очередь, не подсеки меня Рифат под колени. Кто-то у них оставался на подстраховке, как же иначе... Меня крутануло по полу, и задницей вперёд я въехал в палату. С потолка коридора посыпались осколки стекла и куски штукатурки. Что меня поразило — никто не закричал. Я мгновенно встал в проёме двери и, почти не высовывая носа, посмотрел в обе стороны коридора. Успел заметить лишь, что стул, на котором сидел сержант, пуст. За рифлёного стекла дверью, ведущей на главную лестницу, что-то шевелилось. Мне показалось, что там не один человек, а больше. И тут — погас свет. На несколько секунд стало безнадёжно темно. Потом очень робко обозначились окна в холле... А потом кто-то из сбитых Рифатом пришёл в себя — не до конца, конечно, а так. Я услышал шепелявую ругань, короткий лязг затвора — и ударила очередь! Всё заполнили какие-то немыслимые, просто-таки голливудские полотнища пульсирующего огня. Грохот — или рёв — был неимоверный какой-то, просто чудовищный. Не знаю, почему мне так показалось. Словно раньше никогда не слышал автоматной стрельбы... Наверное, с испугу я пальнул прямо в эти вспышки. Даже два раза. И тут же бросился вслед за собственными пулями. Автомат я ухватил за ствол, рванул в сторону. Рукояткой револьвера саданул куда-то наугад и услышал звонкий хруст. Вырвал трофей из обмякшей руки и рванул через коридор. — Фантомас! — Здесь, не вопи... Постой-ка... Послышался звук волочения и сдавленная ругань. — Прикрывай коридор, — велел он мне. Лёжа, я чуть высунулся. Ни на глаза, в которых всё было лилово, ни на битый слух большой надежды не было, но всё же какую-то грубятину я уловить наверняка мог. Так вот: грубых звуков не было. Движения будто бы тоже. Несколько секунд. А вот потом начался бедлам... К чести наших больных — никто не выскакивал в коридор. Но как они кричали! И что они кричали! Под такой звуковой завесой к нам не услышанной могла подъехать танковая колонна. На стену передо мной лёг тусклый дрожащий жёлтый отсвет, и я догадался, что это Рифат подсвечивает себе зажигалкой. — Ах, вот оно... — только и успел сказать он, как за нашими спинами вдребезги разлетелось стекло! И тут же с котёночьим писком в меня ткнулась сестричка. Всё в такие секунды делается само. Уж как сложится, так сложится. Я схватил её под мышку и бросился опять через коридор — всё в ту же палату. Бежал, будто во сне, сквозь мёд: медленно и вязко. Упал сам, уронил её, оттолкнул... Граната разорвалась ослепительно. Хорошо, что я смотрел не в ту сторону, — и всё равно на сетчатке буквально выжгло: белые стены; чёрный провал окна палаты — та его часть, что над белыми занавесками; белые сверкающие прутья кроватных спинок; белые лица с чёрными провалами ртов... Через несколько мгновений это превратилось в негатив. И вдруг до меня дошло, что я остался один. В смысле — без Рифата. Потому что сидел Рифат ближе к окну, и деться от разрыва ему было попросту некуда. 7. По дороге в Москву Ираида мотала на ус. Коломиец, сидевший впереди, тоже прислушивался. ...Детство Антона Григорьевича Чирéя было покрыто мраком неизвестности. Он не помнил ни места своего рождения, ни родителей, и бойцы Стального бронеавтомобильного дивизиона имени вождя восставших рабов Спартака несколько месяцев даже считали мальчика глухонемым — после того как вытащили его, совершенно невредимого, из пылающего тифозного барака. Фамилия и имя-отчество вышиты были чёрными нитками на подкладке здоровенного, не по размеру, картуза... Понятно, что всяческие суеверия и бойцы, и комиссар Правдин отметали как контрреволюционные измышления, — но к мальчику относились весьма уважительно, поскольку на войне везучесть ценится выше смелости, и к везучим стараются льнуть. И когда мальчик внезапно заговорил, бойцы сочли это порчей. Впрочем, как раз к этому времени комиссар Правдин был отозван в Москву, чтобы продолжить важную партийно-организационную деятельность, от которой его оторвали по противуденикинской мобилизации; к мальчику же он успел привязаться... Так Антон оказался в Москве, в большой белой холодной квартире на Остоженке. Мебели почти не осталось, зато одна из комнат была почти до потолка завалена старыми книгами, которыми намеревались топить зимой голландку. Правдин неделями пропадал в Кремле, и мальчиком занималась его жена, пожилая бездетная бестужевка, и тёща, непрерывно ворчащая старуха с клюкой. Неожиданно для себя Правдин оказался замешан в каком-то заговоре и без особой жестокости расстрелян в подвале страхового общества “Россия”. Разумеется, жена его полностью была в курсе дел заговорщиков... Мальчика, однако, не тронули. Равно как и старуху. Равно как и запас “дров”. В двадцать втором юное дарование, изучившее в эти голодные судорожные годы тензорное счисление, теорию относительности Эйнштейна и язык суахили, было представлено Ленину. Разговор длился часа два и касался как семейно-бытовых тем (“...Папа расстрелян, а мама в чека”. — Долго Ильич утешал паренька...), так и судеб науки и человечества. О трудах самого гения революции Антон Григорьевич отозвался сухо. Дальнейшую судьбу необыкновенного ребёнка партия вверила рыцарю революции железному Феликсу. Специально для Антона Григорьевича была срочно организована небольшая, на тридцать коек, колония. Равных ему не было, но всё же контингент подобрался вполне приличный. В эту колонию любили водить иностранцев. До семнадцати лет Антон Григорьевич превзошёл четыре университетских курса, потом способность его к обучению резко пошла на снижение, и в девятнадцать лет он был уже скорее туповат, чем гениален. Однако же набранный научный багаж и твёрдая память позволяли ему ещё долго держаться на острие познания. В тридцать втором году он стал директором ОКБ-9 бис, совершенно секретного предприятия, выведенного даже из-под контроля НКВД; Антон Григорьевич отчитывался только и исключительно перед товарищем Сталиным. Проблема, над которою он с подчинёнными работал, была проста: “Полная и окончательная победа социализма в одной отдельно взятой стране”. Догадываясь, что ни материально-технической базой, ни упразднением товарно-денежных отношений проблемы не решить, отец и гений бросил Антона Георгиевича на самый неподъёмный участок: на создание Нового Человека. Трудно судить, насколько Чирей был близок к цели: все машины, приборы и материалы ОКБ-9 бис были уничтожены в тысяча девятьсот пятьдесят первом году; вместе с материалами уничтожены были и сотрудники: от завлабов и выше; чисткой руководил сам директор в рамках кампании по борьбе с кибернетикой. После чего он, посыпав голову пеплом, оформил отношения с некоей Зоей Яценко, своей сотрудницей, взял её фамилию под предлогом неблагозвучности собственной и — исчез с горизонта. Что особенно интересно: за время разгрома ОКБ директор заметно помолодел... — Ты сам-то откуда всё это знаешь — спросила Ираида тоном Фомы Неверующего. — Да был там такой мэнээс по фамилии Вулич... — Твой отец! — Да. В пятьдесят шестом освободился, в шестьдесят шестом умер. Как раз шёл второй, окончательный, разгром кибернетики. Ну, и... Инфаркт. Рассказывал мало, боялся. Да и честный был: раз уж дал подписку не болтать — значит, болтать нельзя. А я — молодой осёл — спрашивал редко. Не интересно мне это было. Такая вот общая беда... — И больше про этого директора ничего не известно — Как сказать... Столкнулся я с ним однажды и сам — нос к носу. Было это в семьдесят пятом. Километрах в ста севернее Сайгона — не того, который в Питере, а который Хошимин. — Это во Вьетнаме — уточнила Ираида. — На Вьетнамщине, — строго поправил её Крис. — Да. Выпала мне загранка. Большая редкость по тогдашним временам. Написал я довольно лажовую повесть про молодых музыкантов. А Скачок, покойник, уже тогда возле ЦК комсомола крутился и сам, представьте себе, задорные стишки писал. Он и помог мне эту лажу в “Юности” опубликовать. Спасибо покойнику... за это — да ещё и за то, что устроил нам с ним да ещё одному парню, Саньке, что потом песню “Ласточка-птичка на белом снегу” написал, а тогда неплохо сочинял и пел под гитару, — устроил он нам поездку в свежеосвобождённый героический и братский Вьетнам. Тебе, Ира, этого не понять... Во-первых, не стадом в двадцать голов с комсоргом в качестве козла-вожака, во-вторых, не на автобусе, где все остановки предусмотрены, а выдал нам ихний Отечественный фронт во главе с товарищем Хоанг Куок Вьетом новенький трофейный джип с шофёром и переводчиком. И проехали мы по знаменитой “Дороге номер один” от Ханоя до Сайгона и обратно. Концерты устраивали для наших, которых там много было и которые сильно тосковали по родине, и я их понимаю. Привёз я из той поездки и свой “Маджестик”, не успели его коммунисты утопить на барже вместе с сайгонскими проститутками и джазменами... там эти проблемы решали просто, эпическая сила... Скачок, умница, тут же оформил мне его как подарок от вьетнамского комсомола — а то провладел бы я им аккурат до советской таможни. Короче, хиляем обратно. Но облом нам по той же дороге ехать — скучно. Да и Скачка людям показать стыдно: он после Сайгона закирял со страшной силой. А ром вьетнамский — до того жуткая вещь, что от него отказывались, бывало, даже переделкинские алкаши. Короче, уговорили мы шофёра нашего добираться просёлками. А берло стрёмное — то и дело живот прихватывает... — Стрёмное — что — испугалась Ираида. — Берло, девушка, это... как бы поточнее выразиться... ну, что-то вроде провианта. Еда, в общем. Да, еда. И часто приходилось нам делать неплановые остановки. И вот остановились мы в очень живописном месте: дамба метров пять высотой, по одну сторону — рисовые поля, крестьяне в тростниковых шляпах, деревушка вдали с вышками для часовых. А по другую сторону — древний храм, и какие-то люди его разбирают киркомотыгами. Разумеется, под охраной. Красивый такой храм... И вот сидим мы и пейзажем этим любуемся, и вдруг один из тех, кто с кирками, кирку эту бросает, бежит к нам и орёт во весь голос: “Я — майор Дуглас Фогерти, личный номер такой-то, сообщите правительству Соединённых...” — не успел договорить, догнали его, повалили и стали избивать прикладами, а потом поволокли за ноги. А какие-то чины уже к нам бегут. Мы кое-как штаны надели, переводчик в машине спит, сморило его, и вдруг водила наш, до того по-русски ни шиша не разумевший, быстро-быстро лопочет: “Вы ни слова не знаете по-английски. Повторяю: вы ни слова не знаете по-английски...” Первый раз я видел тогда бледного вьетнамца. Ужасное зрелище... — Я тоже один раз бледных негров видел, — сказал Коломиец. — А уж какого я сам колеру был — и представить не могу. — Как мне в голову стукнуло, не понимаю, но схватил я тогда Скачковский ром, сам винтом высадил треть и парней заставил. Скачок тут же лёг — на старые дрожжи много ли надо... В общем, продержали нас сутки в какой-то местной кутузке. Всех по отдельности. Колоть пытались на знание английского, задавая внезапно вопросы. Всё, как в фильме “ЧП”, которого ты тоже не помнишь... — Помню, — сказала Ираида. — В прошлом году показывали по НТВ. — Я уже кричать начинаю: “Требую встречи с советским консулом!” — и другие глупости. А кричать их ни в какой тюрьме не рекомендуется. Даже в самой что ни на есть братской. В общем, ровно через сутки прибывает белый человек с военной выправкой, свободно говорящий по русскому матерному. Он меня дёшево колоть не стал, а лишь на сакс посмотрел и говорит: “Да чтоб джазист английского не знал!..” Я было крутнулся: трубу в подарок корешам купил, а сам как попка-попугай: пою, а слов не понимаю. Он на меня посмотрел, как на идиота, и говорит: “Ладно, Кристофор, пойдём, я тебе настоящую Америку открою”. И проводит в другую камеру, попросторнее. А там лежит то, что от нашего водилы осталось. Переводчик-то, пидор, вполглаза спал... — Крис сморщился, как от боли, мотнул головой. — В общем, как мы обратно в Союз попали, я просто не помню. Пили неделю и не разговаривали. Потом разошлись... Со Скачком мы ещё виделись изредка, а Санька сломался, похоже: стал тексты слов писать про БАМ да про сталеваров. Забогател, обнаглел. Окуджава как-то рассказывал: в лифте с ним едут, Санька хвастается: машину поменял, на даче бассейн построил, ещё что-то. Я, говорит, возьми и спроси: деньги-то где берёшь А тот меня этак по плечу похлопал: песни писать надо... Эту... “За лебединой стаей журавлей” — тоже он написал. Н-да... А Скачка я через полгода встретил, он испуганно так говорит: пить не могу! Чуть что крепче пива — во рту превращается в этот вьетнамский ром... и такой ужас скручивает... — Крис Мартович, — спросила Ираида, — а вы про майора-то сообщили, куда следует Крис как-то длинно выдохнул. И вместо него ответил Коломиец: — Сообщил бы — не сидел бы здесь. — Объяснено нам было, — медленно сказал Крис, — что: первое: на этого майора, убийцу женщин и детей, выменяют твоего, пацан, ровесника, нашего славного парня, попавшего в засаду в каменных джунглях; второе: если америкосы про тот лагерь узнают и про того майора запрос сделают, эпическая сила, сразу будет ясно, через кого они всё это получили. И ещё раз на нашего шофёра, беднягу, посмотреть побудили. Я потом лет десять мимо американского посольства пройти боялся и от телефонов-автоматов шарахался... — Так этот русский — он и был тот бывший директор ОКБ-9 бис — Ну да. — А как вы узнали — Он сам сказал. Вулич, говорит Мартович Так я с вашим папашей работал. Привет ему передавайте от Антона Григорьевича. Обязательно, говорю, передам — только, наверное, не сразу... Ну, а как приехал — матери внешность этого чёрта описал, в подробности встречи не вдаваясь, подтвердила — он. Только вот слишком уж хорошо выглядит, не по годам... Н-да. Я ведь потом и из Москвы уехал — в Ташкенте джаз поднимал. И... впрочем, чего уж теперь. — А потом При Горбачёве — Как только прозвучало слово “гласность”, я встал с дивана, подошёл к телефону и набрал номер... — с горьким сарказмом проговорил Крис. — Глупо. Кто мог прожить во вьетнамском плену десять лет Да и... стыдно, главным образом. Столько трусил, а тут вдруг осмелел. — А можно, я сообщу — спросила Ираида. — Зачем.. — Крис отвернулся. — Впрочем, как хочешь... — И вот что, ребята, — сказал Коломиец задумчиво. — Не вздумайте рассказать эту байду при докторе. Может негруба получиться.
1   2   3   4   5   6   7   8   9