Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Анатолий Рыбаков Екатерина Воронина




страница5/18
Дата27.06.2017
Размер3.38 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Через три недели Катя получила от Мостового первое письмо. Бесчисленное количество раз перечитывала она вырванный из ученической тетради листок бумаги. Косые линейки были наивны, как первый день в школе, сгибы треугольника делали его похожим на развернутый бумажный кораблик. Она носила его на груди, при каждом движении ощущая шелест бумаги, поминутно вынимая и перечитывая. Она знала его наизусть, но ей казалось, что она что то недочитала, в чем то не разобралась, не понимала, что новым каждый раз было только то волнение, которое она испытывает, перечитывая его. Даже во время обхода врача Катя не могла удержаться: вынимала письмо, трогала, хотела убедиться, что оно есть! Иногда, наказывая себя, оставляла письмо дома и весь день думала о том, как придет домой и перечитает. Мостовой писал, что думает о ней, полон всем, что было, его единственное желание — снова увидеть ее. Он целует ее в губы… Эти строки освятили все, что произошло между ними. Идя на работу или с работы мимо дома Евгения Самойловича, она с трепетом смотрела на знакомые окна, заходила к Евгению Самойловичу, подолгу сидела у него. Все здесь напоминало ей Мостового, казалось, сейчас откроется дверь и он войдет. — Что наш майор, — спрашивал Евгений Самойлович, — все воюет — Просил передать вам привет. — Вот и неправда. Ничего он не просил передавать. — Почему вы не верите Я вам говорю, что передавал. — А я вам говорю, что не передавал. Зачем эти приветы, кому они нужны — Он помнит о вас, не забывает. Наклонив голову, Евгений Самойлович смотрел на нее поверх очков. — Дорогая моя, там — война. И незачем ему помнить меня. Скажите спасибо, что он вас еще помнит. Она снисходительно улыбалась: разве может Мостовой забыть Мостовой оставил ей свою фотографию, маленькую фотокарточку для документов с чистым косым углом. Она хотела ее увеличить, но побоялась оставить в мастерской: вдруг потеряют или испортят. Она вставила ее в угол рамки, где были сняты ее отец и мать после свадьбы. Отец в форменной тужурке речника сидел на плетеном стуле, мать в белом платье и косынке стояла рядом, положив руку на его плечо. Рядом с ними — Мостовой, в своей перехваченной ремнями гимнастерке с погонами, выглядел еще моложе. Все, что расцветало в Кате, изливалось на окружающих ее людей. Обаяние девушки сменилось обаянием молодой женщины, может быть, еще в большей степени покоряющим людей. Катю уже не смущали взгляды, которые бросали на нее мужчины, — она была защищена от них своей любовью. Глава десятая Николай Ермаков приехал в Горький в июне. Он был контужен в голову и демобилизован. Они с Соней жили в больших корпусах нового, перед войной построенного портового поселка в пустой, еще не обжитой квартире. Катя не почувствовала в ней ни праздничности, ни той милой неустроенности, которая должна быть у молодоженов. Уже вечерело, но они не зажигали света. В комнате стоял тот вечерний полумрак, когда за окном еще чувствуются последние отблески солнца, улица еще шумит дневным шумом, а в комнате темно. — Мать наша на работе, вот и сидим одни, — сказала Соня, с улыбкой поднимаясь навстречу Кате. Николай, в пропотевшей гимнастерке и грубых сапогах, по солдатски стриженный и обветренный, выглядел одним из тех рядовых пехоты, которых Катя хорошо знала по госпиталю. Он нервно подергивал большой стриженой головой, проводил по ней обеими руками от лба к затылку, точно приглаживая отсутствующие волосы, и Катя подумала, что он действительно тяжело болен и Соне нелегко придется. Его молчаливость, угрюмость тоже казались последствиями контузии. Но Соня была, как всегда, беленькая, хорошенькая, оживленная. — Сейчас мы тебя угостим, — сказала она, застилая стол скатертью, — уж извини, без вина. Николаю нельзя — так я решила: никакого дома не держать. — Для гостей можно бы, — заметил Николай. — Вот пусть она скажет. Правда, Катя Ведь ты медицинский работник. — Если уж не пить, то ни одной капли, а иначе и не стоит воздерживаться, — подтвердила Катя. — Вот видишь, Коля, — сказала Соня, — значит, так и решили: год продержаться, как врач велел, а потом сколько хочешь! — Тогда наверстаю, — усмехнулся Николай. — Я давно не была в этом районе, — сказала Катя, — даже удивительно стало, когда проходила: порт, причалы, краны. Припадая грудью к столу, Николай провел ладонью по голове. — Вот и я тоже. Вышел с вокзала, сел в трамвай, смотрю — ну точно не было этих трех лет. И порт, и краны, и землечерпалки… И милиционер на том же месте. И народ на пляже. И мостик к пляжу через Воложку все такой же, качается, того и гляди все в воду попадают. — Расскажи, как ты с соседкой опростоволосился, — засмеялась Соня. Николай раздраженно махнул рукой. — Так уж опростоволосился, — Соня сделала вид, что не замечает его раздражения, — соседскую девчонку не узнал. Оставил девчонкой, а застал барышней. — Люди, конечно, изменились, а город все тот же, — сказала Катя. — Вы из каких мест приехали, Николай — Всюду побывал. Сейчас из Польши. — Как там, интересно — Чего ж, люди как люди. Рабочий человек — он всюду рабочий человек. Его от нашего только что по фуражке отличишь, честное слово. Да и крестьянина от нашего колхозника — только что по одежде. И лица такие же… Конечно, другое дело — буржуазия. Видел я одного пана. Худой, в шляпе, в очках. Думаю, профессор. А он, оказывается, на лотке торгует. Может, думаю, это по случаю войны. Оказывается, нет. Раньше имел лавочку, теперь лоток. Мы у них на квартире стояли. И образование есть, а торговать выгоднее. Вот тебе, думаю, профессор — медяки за прилавком считает. И на это жизнь уходит. Катя мысленно сравнила Николая с Мостовым. Конечно, Николай не такой красивый, не такой образованный и блестящий. Но что то есть в нем крепкое, надежное, основательное. Чем то он больше похож на тех людей, которых она знала, — настоящий волжский грузчик, портовик. Она спросила: — Теперь обратно на кран — Отгуляю положенный месяц — и на работу. — Будем на одном кране, — рассмеялась Соня. — Поступлю под начальство жены, — впервые улыбнулся Николай. — Они то теперь вперед ушли. Хвастается, за сутки теплоход разгружают. — За сутки не за сутки, а за трое суток разгружаем. Раньше то неделями стояли. — Заставила война подтянуться, — сказал Николай. Соня проводила Катю к трамваю. — Знаешь, Катя, я такая счастливая, такая счастливая! — Она взяла подругу под руку. — Ведь он очень хороший, Николай, но больной. Он и раньше был раздражительный, и такая у него была привычка: «Я ведь говорил», «Я так и знал», — а теперь контузия. У него, бывает, так голова болит, так болит! Лучше бы у меня болела. — А что врач говорит — Говорит: год — только один год! — прожить спокойно, нормально, ну и питание, конечно, не пить, не курить. И будет совсем здоров. И знаешь, Катя, — Соня прижала руки к груди, — я обязательно его вылечу. Все буду делать. Пусть он меня возненавидит за это, а все равно вылечу. — Не беспокойся — он тебя никогда не возненавидит. Он тебя любит. — Он делает вид, что ворчит, а на самом деле боится меня, честное слово, — оживилась Соня. — Ты заметила, про соседскую девочку Махнул рукой! Я ему уж сколько раз говорила: «Зачем раздражаешься по пустякам Ну сказала про соседку, разве стоит из за этого здоровье терять» Вот он махнул рукой, а приду, он скажет: «Я, мол, про девчонку просто так рукой махнул, ты не обижайся… А я ему скажу: „Когда ты рукой махнул Я и не заметила даже“… Да, я хотела тебе сказать, только при Николае боялась — расстроится он. — Что такое — Женя Кулагин убит, — тихо проговорила Соня. Катя остановилась. — Откуда ты знаешь — Мне из части товарищи его написали: не вернулся из разведки. Совсем недавно получила от него письмо, такое хорошее… О Николае спрашивал, беспокоился. — Я была несправедлива к нему, — сказала Катя. — Нет, — запротестовала Соня, — тогда Женя был не прав. — Да нет, я вообще, — грустно сказала Катя. Соня заглянула ей в глаза. — Ты что, Катя, что с тобой У тебя что нибудь случилось — Нет, ничего. — Твой то пишет Катя отвернулась. — Пишет… — Ты, Катюша, об этом не беспокойся, — сочувственно сказала Соня. — Я от Николая месяцами писем не получала. Ведь армия. — Я и не беспокоюсь, — засмеялась Катя. — Неужели я не понимаю. Ну, пока. — Они поцеловались. — Он у тебя хороший, Николай, а ты еще лучше. Катя писала Мостовому каждый день. Но его письма приходили все реже. Катя понимала — армия идет вперед, нет времени, да и ее письма подолгу разыскивают его. Но летом его письма стали совсем другими — редкими, короткими, торопливыми. Слова были те же, но что то изменилось, а что — она не могла понять. А в июне и июле не пришло ни одного письма. — С ним что нибудь случилось, — с тревогой и жаждой успокоительного слова сказала Катя Евгению Самойловичу. — Ничего с ним не случилось, — нахмурился он. — Не пишет — и все. Занят. И отошел, сердито бормоча и размахивая руками. Но однажды Катя поймала на себе его мрачный, испытующий взгляд, почувствовала в нем что то страшное и неотвратимое. С Мостовым что то случилось, и Евгений Самойлович скрывает от нее! — Евгений Самойлович, дорогой, ну скажите, что с ним! Я умоляю вас. Он закричал тонким, визгливым голосом: — Я ничего не знаю, понимаете Ничего не знаю! Вот и все! — И со странной злобой добавил: — Еще напишет, не беспокойтесь. Евгений Самойлович оказался прав. От Мостового пришло письмо. «Может быть, я поступаю как подлец, — писал Мостовой, — но я не могу связывать тебя. Идет война, кто знает, что будет с каждым из нас. Разве ты должна ждать меня Я никогда ничего не забуду, но жизнь есть жизнь. Прости меня, Катюша…» Она стояла с этим письмом в руках. Обычный листок бумаги, знакомый почерк… Боже мой, какая глупость! Он ранен, обожжен, что же из этого Ах, какая ерунда! Он ей нужен, какой бы он ни был. Что же делать! Огромное расстояние разделяет их! Если бы она могла увидеть его, обнять, прижаться к нему. Вот и пришло испытание. Разве оно сломит их Надо только что то делать — и ничего не будет, ни письма, ни ужасных слов, ни отчаяния. Евгений Самойлович шел из операционной, увидел Катю с письмом в руках, остановился. Он смотрел на нее, она не опускала глаз. Кивнув на письмо, он сказал: — Плохо, Катюша Она молчала. — Ничего, ничего. Жизнь еще впереди. Все еще будет, все придет. Ее осенила внезапная догадка. — Давно он с ней Он отвел глаза. — Когда он мне писал.. В июле… — Кто она — Врач. Она медленным движением свернула письмо и положила в нагрудный карман гимнастерки. Вскинула брови, как всегда, когда хотела сказать что нибудь презрительное, медленно проговорила: — В сущности, этого следовало ожидать. — Видишь ли… — начал Евгений Самойлович. Она перебила его: — Этого следовало ожидать. И напрасно вы боялись сказать правду. Были дни безысходной тоски, отчаяния, обиды. Дни такой безнадежности, что не хотелось жить. Были длинные ночи без сна, когда нет ни конца ни края, когда знаешь, что ничего уже возвратить нельзя не потому, что Мостовой не вернется, а потому, что если бы даже он вернулся, то любви уже не вернешь. В напряженной работе госпиталя никто не замечал ее состояния. Каждый был занят своим делом, своим горем. Да и Катя всегда была сдержанна. Стройная и легкая, в белом халате, она бесшумно двигалась по палате, выполняла назначения врачей, возила раненых в операционную. Эта привычная жизнь шла и существовала независимо от ее состояния. Только иногда Катя ловила на себе взгляд Евгения Самойловича. Но она избегала встреч с ним. Однажды он подошел к ней. Катя почувствовала, что он сейчас заговорит о Мостовом, на ее лицо отразилось страдание. Евгений Самойлович ничего не сказал и отошел прочь. Дежурная комната помещалась на третьем этаже. Из окна деревья на широком госпитальном дворе, окрашенные в бронзовые краски осени, казались маленькими и приземистыми. Поблекшие листья лежали на дорожках. Раненые ворочались на койках, стонали, разговаривали во сне. Катя чуть отодвигала край синей бумажной шторы и смотрела на темную ленту реки. Синие огоньки затемнения двигались по ней, уходили в затоны последние пароходы. Их гудки разрезали мрак ночи и пропадали вдалеке. Река жила ночной, осенней, потаенной жизнью. До мельчайших подробностей помнила Катя вокзал, платформу, поезд. Но ехала она обратно трамваем или шла пешком, вспомнить не могла. Этот провал памяти причинял ей боль в висках, все подавлялось мучительным желанием вспомнить, как она добиралась домой. Иногда ей казалось, что она ехала на трамвае, но потом вспоминала, что это было в другой раз, просто хорошо знала дорогу. Потом она вдруг забыла лицо Мостового. Помнила его фигуру, одежду, даже взгляд, но черты лица вспомнить не могла. Иногда лицо вдруг отчетливо возникало перед ней. Но только на одно короткое мгновение, затем лицо снова пропадало, она никак не могла удержать его в памяти. И это тоже причиняло мучительную головную боль. Однажды — это было в декабре 1944 года — она шла по улице и вдруг увидела впереди себя знакомую фигуру военного. Мостовой! Она остановилась на секунду, потом пошла за ним. У нее колотилось сердце, — эта шинель, черные волосы, выбивающиеся из под шапки, походка, сапоги — все было точно как у Мостового. Она шла за ним и дрожала при мысли, что он вдруг оглянется и взгляды их встретятся. Что они скажут друг другу Она шла за ним, то останавливаясь, то убыстряя шаг, боясь и встретиться и потерять его из виду. Он завернул за угол, она побежала и почти столкнулась с ним… Это был не Мостовой. Такие ошибки повторялись не раз, и все же она была убеждена, что встретит Мостового. Она не знала, для чего нужна ей эта встреча. Вернуть его Просто увидеть, узнать, жив ли он Напомнить о себе Напомнить так, чтобы он пожалел о том, что сделал Причинить ему ту же боль, какую он причинил ей Катя пережила все это. Кругом были люди: мать и Виктор — о них надо заботиться; отец — для него она самый родной и близкий человек; раненым в госпитале — они нуждались в том, чтобы она, как и прежде, исполняла свои обязанности. Письма Мостового лежали в письменном столе маленькой, перевязанной шпагатом пачкой. Катя не развязывала ее. К чему Все, что было связано с Мостовым, переболело и кончилось. Любовь может принести людям счастье, не надо только слепо подчиняться ей. Один молоденький выздоравливающий лейтенант молча смотрел на нее влюбленными глазами. Затем прислал ей робкое письмо. Она вернула ему письмо: «Не пишите мне больше. Очень прошу вас». Потом в нее влюбился врач майор, работавший в округе, но он был достаточно умен, чтобы увидеть ее равнодушие, и перестал за ней ухаживать. В это время Катя еще не почувствовала своего одиночества. Сколько сломанных семей, женщин без мужей, детей без родителей. А ведь ей всего двадцать два года. Жизнь ударила ее, она выдержала этот удар. Она не думала о любви. Советский солдат шагал по дорогам Европы, восстанавливались города, великая река возрождалась к новой жизни. Осенью 1946 года Катя поступила в Институт инженеров водного транспорта. Глава одиннадцатая Институт Екатерина Воронина окончила в 1951 году. Ее, выросшую на судне, всегда манил образ женщины капитана. Но с течением времени она почувствовала в этом образе что то излишне картинное, вызывающее общее любопытство. Да и интересы, возникшие у нее в институте, побуждали ее поступить в порт. Здесь она два года проработала сменным инженером второго участка. — Ох хо хо! — вздыхала Анастасия Степановна, привыкшая жаловаться на судьбу. — Совсем измаялась Катерина. Женское ли дело — со шкиперами да грузчиками лаяться Лица на ней нет, придет — и на кушетку. Скоро тридцать, а ни мужа, ни семьи… А так ведь всем взяла. И ученая, и из себя видная. Бабушка со свойственной ей проницательностью понимала все и писала: «По нынешнему времени девки все замуж торопятся. Да где на них, на всех, женихов взять Вон сколько мужиков война побила! Уж чем с шалопутом маяться, лучше одной жить, посвободнее». Заботы, которые изо дня в день, из года в год заполняют время, стали сущностью ее жизни. К тридцати годам Катя успела внушить себе (сначала в шутку, потом всерьез), что она старуха и личная жизнь не удалась. Но красота ее именно теперь приобрела ту полноту и яркость, которых не хватало раньше. Энергичное лицо было немного скуласто, но черты его тонки и правильны, серые глаза одухотворены тем сильным выражением ясного ума и спокойного достоинства, которое бывает у женщин в зрелом возрасте. Расчесанные на прямой пробор темно каштановые волосы обрамляли широкий чистый лоб. Серый костюм, длинный и свободный в талии, не мог скрыть гибкости ее фигуры. Глядя на нее, думалось: эта женщина будет стройна и в старости. В ней было здоровье человека труда и интеллигентность — сочетание, столь характерное для послереволюционных поколений. За Катей ухаживали. Возможно, кто то и возбуждал ее интерес. Но не было веры, страшило неизбежное разочарование. Еще не узнав человека, она уже сомневалась в нем. Она переросла романтическую пылкость своих юных однокурсников, зрелого же чувства своих ровесников была лишена. Семейное счастье Не скрывается ли за ним примирение с неизбежным Жизнь собственных родителей, судьба Сутырина, разошедшегося после войны с Кларой, казались ей правилом, а счастье Сони — исключением. В институте подруги делились с ней своими секретами. Катя выслушивала их со снисходительностью взрослой женщины. Она никому не рассказывала о своем прошлом. Но в Катиной сдержанности подруги чувствовали превосходство, не замечая, что сама Катя этим превосходством тяготилась: лишенная девических радостей, она так и не обрела женских. Будь у нее ребенок, Катя не была бы так одинока. Приходя к Ермаковым, она с нежностью поглядывала на Сониных ребятишек — восьмилетнего Васю и шестилетнюю Надю, играла с ними, приносила подарки, гордилась тем, что дети любят ее и радуются ее приходу. В эти минуты Соня с особенной добротой и жалостливостью смотрела на нее. Но о Катиной жизни никогда не заговаривала. Только однажды спросила: — Катюша, ты что завтра вечером делаешь — Завтра Как будто ничего. — Приходи к нам, посидим… Катя уловила в ее словах особенную интонацию, смущение, прикрытое лукавством. — Посидим, поболтаем, чаю попьем, — добавила Соня и засмеялась не так, как она смеялась обычно, а по другому. — Кто у тебя будет — Кто.. Все свои: я, Николай, мама… Ну, потом один… бывший Колин политрук придет, они вместе в армии служили. Он, знаешь, научный работник, умный такой, душевный человек. И не старый, чуть постарше тебя. — Жених — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — серьезно ответила Соня. В сущности, все ото очень оскорбительно — желание устроить ее судьбу, деловитость, как будто любовь и жизнь решаются тем, чтобы удачно выйти замуж. Если бы это сказала не Соня, а кто нибудь другой, Катя ответила бы так, как она умела отвечать. Но ведь это Соня, добрая, жалостливая Соня, она хочет всем добра, а уж ей, Кате, подавно. Вот она уже смотрит на нее тревожно и виновато. — Нет, Сонечка, я завтра не приду. А научный этот работник — бог с ним! Не надо. И говорить об этом не надо. — Ах, Катюша, — проникновенно сказала Соня и своей маленькой рукой тронула гигантскую металлическую опору крана, — неужели этим кранам да теплоходам жизнь отдать Катя молча смотрела на реку. Огромный порт на много километров растянулся по берегам Волги и Оки. Он казался безмолвным — его звуки поглощались молчанием реки. Но за этим безмолвием угадывалась напряженная, ни на минуту не прекращающаяся жизнь. Тысячи людей трудились здесь, невидимые в башнях своих кранов, в будках паровозов, кабинах автомобилей, машинных отделениях пароходов. — Кранам и теплоходам нельзя отдать жизнь. Но тому, что есть за всем этим, — широким движением руки Катя показала на реку, на порт, на город, — можно. Это не было пустой фразой. С детства Катя жила жизнью речников, а жизнь речника — в его работе. Судно — его дом. Он никуда не отлучается с него летом — навигация не знает ни праздников, ни выходных. Он привязан к нему зимой, ибо зимует там, где зимует судно: в Горьком, Ярославле, Куйбышеве, Сталинграде… Он пользуется книгами судовой библиотеки, смотрит кинофильмы, доставляемые плавучей культбазой, питается тем, чем снабжает его плавучая лавка, носит установленную для речников форму. Эти особенности профессии усугубляли те черты характера, которые со временем создали Кате репутацию человека хотя и порядочного, деятельного, энергичного, но чересчур прямолинейного и неуступчивого. Еще на втором курсе института комсорг факультета Петя Блохинцев, милый парень в очках и с комично важным выражением детского лица, сказал ей: — Воронина, мне нужно поговорить с тобой. Вопрос такой: почему ты всегда одна Как то сторонишься ребят. Культурные мероприятия — не участвуешь. Концерты, танцы — нигде тебя не видно. У тебя неприятности Катя молчала, ошеломленная таким неожиданным вопросом. — Ты скажи, — продолжал Блохинцев, — может быть, тебе нужна помощь — Нет, мне ничего не нужно. — Значит, ничего — Ничего. Блохинцев нерешительно потянулся карандашом к листу бумаги, где были записаны его дела на сегодня, потом снова поднял голову: — Значит, мы с тобой поговорили — Поговорили. Машинальным взглядом Катя проводила карандаш, которым Петя поставил аккуратную птичку против строки: «Беседа с Ворониной о личной жизни». Обижаться тут было нечего: Петя, славный, наивный парень, так понимает свои обязанности. И выполняет их с прямолинейностью молодости, которая сглаживает любую бестактность. Но с тех пор Катя еще больше замкнулась в себе. Она должна быть счастлива тем, что личные неудачи не сломили ее. Она честно выполняет долг, она верит, что строит мир, в котором не будет места сочувствию лживому, ибо никто не будет нуждаться в сочувствии искреннем. И строительству этого будущего надо отдавать себя — это и есть ее личная жизнь. Люди мирились с существующим положением вещей — она не могла мириться. Томительные простои судов в портах, когда недвижны теплоходы на рейде и могучие краны на причалах, были ненавистны ей как бессмысленная растрата человеческого труда. Скоростная погрузка флота, бывшая темой дипломной работы Кати в институте, стала главной целью ее работы в порту. Она овладела ею так, как овладевает человеком идея, для осуществления которой у него нет почти никаких возможностей: усилия велики, результаты ничтожны, столкновения с людьми непрерывны. А человек или отступает перед трудностями, или отдает преодолению их всего себя. Даже отец, плавающий теперь капитаном грузового теплохода «Керчь» — одного из новых прекрасных судов, появившихся на наших реках после войны, — убеждал Катю: — Скоростная погрузка флота — чего бы лучше! Только ведь громаду надо своротить — и флот, и железную дорогу, и клиентуру. А ты кто Песчинка! Катя смотрела на его морщинистое, обветренное, изрытое синими точками порохового ожога лицо. Как всегда, ее охватывала жалость к отцу, к его старости, одиночеству, к тому, что многие несправедливо считают его суровым и угрюмым стариком. Она чувствовала в его словах заботу. Но как часто родительская забота становится преградой на пути беспокойных исканий детей. И раздражение, мгновенно овладевающее одержимым человеком, когда ему возражают, оказывалось сильнее и жалости и понимания. — Тебе приятно неделями торчать на рейде — и пожалуйста. И не будем об этом говорить. Требовательность и непримиримость, терпимые как качества административные, становились в ней чертами характера, мало украшавшими эту и без того замкнутую и недоверчивую натуру. Перестав интересоваться человеческими качествами окружающих людей, она обращалась только к качествам деловым, предъявляя им те требования, которые предъявляла себе самой. Она борется — почему устраняются другие Она все отдает работе — разве не обязаны это делать все Человеческие радости Обходится ведь она без них. Другие не могут Их дело. Но это не должно мешать выполнению ими своих обязанностей. Сочувствие к людям Да, конечно… Но сочувствие к слабостям — унизительно для того, кто его выражает, сочувствие к неудачам — невыносимо для тех, к кому оно обращено. Такова была Катя, вступая в свое четвертое десятилетие. Она жила по ею же созданным законам и тем крепче держалась за них, чем больше чувствовала их непрочность перед законами жизни: с каждым годом она ощущала свое одиночество все сильнее и сильнее. Долгие зимние вечера, диван, книга, которая валится из рук, вздохи матери и все понимающий взгляд отца… Кино, куда приходишь одна на не слишком поздний сеанс и до начала его забиваешься в угол, в читальню, и сидишь, закрывшись газетой, потому что твое одиночество привлекает неприятное, а часто и оскорбительное внимание. И даже в зрительном зале тебя просят пересесть: какие то пары хотят соединиться, а ты одна, и тебе все равно, где сидеть. Красивые платья, модные туфли, безделушки, все то, что украшает жизнь женщины, чего хотелось и Кате, было ей не нужно, потому что не было желания нравиться, желания быть для кого то привлекательной. Повинуясь неодолимому инстинкту, она приобретала их, и они, годами висящие в шкафу и в конце концов выходящие из моды, старели, как старела она сама, как угасала ее никому не нужная красота, как мертвело ее сердце, лишенное любви. Она жила в мире, который увлекался, страдал, мучился и оттого был счастлив. Она шествовала по нему, стараясь не видеть улыбок, взглядов, цветов, которые дарили люди друг другу. Но аромат любви и жизни опьянял и ее. Тогда наступали дни такого отчаяния, такой безысходности, какие переживала она тогда, когда ее бросил Мостовой. Она боялась самой себя, боялась ослепления, страшилась того дикого и могучего, что бурлит в ней, этих ночей, долгих, томительных, нескончаемых, этих дней, наполненных лихорадочным, беспредметным и безнадежным ожиданием. Эти приступы проходили, подавляемые волей, заглушаемые работой, заботами, треволнениями ее трудного дела. Она оправлялась, как после тяжелой болезни, но без того облегчения, которое приносит выздоровление. Еще более суровая и замкнутая, шествовала она по своему пути. Тяжелый крест одиночества пригибал ее к земле, но земля пахла вечными и нетленными запахами жизни.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

  • Глава десятая
  • Глава одиннадцатая