Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Анатолий Эфрос Продолжение театрального романа




страница1/21
Дата27.06.2017
Размер3.83 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Анатолий Эфрос Продолжение театрального романа «ЖЕНИТЬБА» В МИННЕАПОЛИСЕ 2 ТРУДНЫЕ МИНУТЫ 11 Я - В РОЛИ ГИДА 25 КАРАУЛ! 32 ОПЯТЬ БУЛГАКОВ 39 «ЖЕНИТЬБА» В МИННЕАПОЛИСЕ Неожиданно для себя я нахожусь в городе Миннеаполисе, штат Миннесота, в пустом зрительном зале, перед началом репетиции. Как это ни странно, я репетирую здесь «Женитьбу» Гоголя с аме­риканскими актерами. Разглядываю все, что вокруг меня, и ничего так уж ясно не го­ворит мне о том, что я в Америке. Прошел по сцене мужчина, очень похожий на нашего пожарника с Малой Бронной. И пахнут все театры мира тоже, наверное, одинаково. За сте­нами — незнакомый, то восхищающий, то вдруг пугающий аме­риканский город, а тут такой понятный театральный микромир. Самое первое впечатление от Миннеаполиса: как тут уютно и красиво! Издалека, с другого конца света, Америка представляет­ся нам какой-то механической, механизированной, но тут все ды­шит спокойным уютом. Красиво по-американски— смешение чего-то старинного с новейшим. Все очень чисто, прибрано — каждый подъезд, каждый балкончик, где обязательно стоит сто­лик с цветами, и т.д. Дома из разного вида камней и разного кир­пича с красивой отделкой и удивительными террасами. Во всем разнообразие, никакой унылости. Многое вызывает умиление. При всей щедрости во всем какая-то детскость, легкость. Как буд­то все это сделали для себя маленькие дети, только здорово тех­нически оснащенные. На первую репетицию созвали всех. Ждали от меня разверну­той экспликации. Были несколько удивлены, что я ограничился пятью минутами выступления и сразу перешел к практической работе. Я предупредил, что будем репетировать по маленьким ку­сочкам и сразу же на сцене. Будем работать, как в кино, — «по кадрам». Сделаем сегодня как можно точнее несколько моментов, а завтра пойдем дальше. У нас шесть недель репетиций; за три недели всё наметим, а потом будем обкатывать, исправлять то, что при ощущении целого кажется неверным. Может быть, всегда есть смысл разговаривать с актерами, уже набросав какую-то практическую канву. Правда, после премьеры артист, игравший Подколесина (его звали Питер), признался мне, что наши репетиции ему иногда хо­телось сравнить с тем, как если бы летчика учили управлять са­молетом только в момент штопора. Смотрел «Гамлета» в местном театре. Чистенькие, красиво одетые, веселые, бодрые люди за свои доллары посмотрели стан­дартную постановку «Гамлета», дружно, коротко похлопали и по­шли домой в свои очень хорошие квартиры. Они не знали ни войн, ни голода, ни других несчастий. Так сложилась за двести лет их жизнь. Так сложились их характе­ры — спорт, работа, хороший заработок, хорошая пища, свобод­ная жизнь. Что им Гекуба «Гамлет»— в богатых, аляповатых костюмах, стандартных мизансценах. Постановка поверхностная, гладкая, «речевая». Для меня — ни уму ни сердцу. А как для них — не знаю. С самого раннего утра на экране телевизора красивый высо­кий мужчина с вешалкой в руках о чем-то бурно рассказывает женщинам. Видимо, учит, как сохранять вещи, как одеваться, чтобы нравиться. Женщины смеются, аплодируют, обсуждают, меряя костюмы. Вся эта долгая веселая беседа постоянно преры­вается рекламой нового сорта мороженого. Они учат друг друга, как жить, что покупать, с такой серьез­ностью и очарованием, будто играют «Гамлета». А «Гамлета» играют стандартно. Еще показывают, где можно помыть и постричь собачку. Ка­кую грязную и обросшую ее приносят и какую красивую забира­ют. За десять минут я узнал столько о том, где можно купить жид­кость для волос, жидкость для стекла, для мытья всего, что моет­ся! Все это сообщили мне очаровательные мужчины и женщины. Одновременно они что-то пели и пританцовывали. Телевизионные передачи для детей. Например, дети рассуж­дают о моменте, когда они смущаются. Лежат в свободных позах и, не обращая никакого внимания на аппарат, беседуют. Наблю- дать за этим можно бесконечно. Как танцуют дети, как говорят между собой, хохочут, что-то вспоминают... Все это — будто игра крупных, первоклассных актеров. Полная, абсолютная естествен­ность. Потом соревнуются: кто быстрее съест подвешенную слад­кую булочку. Обворожительно. Я устал, хотел спать, но два часа пролежал возле телевизора и улыбался во весь рот. ...Вначале американские актеры показались мне какими-то равнодушными. Очень вежливы, предупредительны и слегка рав­нодушны. Сидят, удобно развалясь в креслах. Позевывают. Но если скажешь: «Мне для этой сцены нужен ботинок», -— не успе­ет помощник режиссера двинуться с места, как три человека мгновенно вскакивают, сбрасывают по ботинку и кидают на сце­ну. Расслабленность молниеносно сменяется действием: вскочи­ли, сделали то, что надо, и снова уселись, забросив ногу на спин­ку впереди стоящего кресла, кому-то под самое ухо. На сцене они, пожалуй, более техничны, чем наши, но, может быть, менее душевны. Я в процессе репетиций часто останавли­вал их, убеждая играть сердечно, а не просто технично, старался сам что-то проигрывать им, чтобы понятна была разница. Тут, мне кажется, они в конце концов заинтересовались и позевывать перестали. Я просил играть, затрачивая себя. А кроме того, задавал та­кой темп, не только внутренний, но и внешний, что вскоре они как спортсмены поняли, что нужно быть в хорошей форме. Так что, как говорит Жевакин в «Женитьбе», «язык оказался доволь­но легким». За месяц до поездки в Америку я просыпался ночью и спра­шивал себя, хочу ли я ехать. И отвечал: не хочу. Я тяжел на подъем и боюсь чужих актеров. Я и своих-то боюсь, а чужих — тем более. А тут нужно ехать так далеко и разговаривать с артис­тами через переводчика. Что за страна— Америка Что за люди — американцы Какие они — американские артисты Как одеты Точны или опаздывают Равнодушны или горячи Будут ли рады моему приезду или нет Поймут ли мой способ работы или не поймут Кто там у них будет играть Жевакина Ведь я так привык к Дурову. А Агафью Тихоновну Неужели не Яковлева И еще я боялся, что забыл содержание «Женитьбы», — не то буквальное содержание, что в тексте, а то свое, личное содержание, без кото- рого не было бы моей «Женитьбы» на Малой Бронной. Ведь про­шло уже несколько лет, — вспомню ли я, про что ее ставил И я вскакивал, садился за стол и записывал какие-то смешные мысли. «Люди одинаково мечтают о счастье, но жизнь складывается не у всех одинаково. Это пьеса о неудачниках. Уже прошла поло­вина жизни, а счастья нет. Они думают, что если женятся, то ста­нут счастливыми. Но и жениться или выйти замуж иногда бывает трудно». Наверное, я записывал так упрощенно, чтобы так же сверхпо­нятно объяснять американцам замысел своего спектакля.Не го­ворить же им, что я хочу «ошинелить» «Женитьбу». Знают ли, они вообще гоголевскую «Шинель» Да и можно ли будет переве­сти слово «ошинелить» Проходило еще несколько дней, и мне снова казалось, что я все забыл. «Женитьба» — шутка, но с большой долей драматизма, твер­дил я себе. Смесь драматизма и легкой шутки — стиль этой пье­сы. Должно быть смешно, драматично и немного фантастично. И обязательно, чтобы было интересно смотреть. Я выхожу из самолета в нью-йоркском аэропорту, и кто-то, улыбаясь, называет меня мистером. Через несколько дней я при­вык к тому, что меня называют мистером. Однажды я шел пеш­ком из отеля в театр. Меня обогнал бегущий человек. Загорелый, крепкий, в шортах. Он закричал мне: «Мистер!» Я узнал в нем актера, который играет Степана. До театра бега было еще полча­са. Этот Степан и на репетицию приходил в шортах и в яркой майке с какой-то вызывающей надписью. В выходные дни он виртуозно играл в бейсбол на зеленом поле возле театра. По на­циональности он итальянец, и я думал, что он никогда не сможет сыграть Степана. Но он очень хотел его сыграть, и сыграл непло­хо. Дуняшку играла француженка. Анучкина— немец, Жеваки-на — кореец, Яичницу — шотландец. Вот какая была у нас ком­пания. Очень живописная, похожая на ту, какая бывает в чапли-новских фильмах. Жевакин приходил на репетиции, держа за па­зухой кошку, а на поводке он вел собачку. Жил он, как и я, в отеле и животных своих не хотел оставлять одних. Мы тут же пристро­или его собачку играть на сцене. Жевакин дарил невесте не труб­ку, а свою собачку. Это было единственное его богатство, а когда он во втором акте с позором уходил, то звал собачку с собой, и она бежала за ним по лестнице, идущей резко вверх через весь зал... На репетициях я иногда старался отсесть куда-нибудь в сторо­ну от режиссерского столика, чтобы посмотреть на происходя­щее, как смотрит чужой. И когда я мог побороть волнение перед предстоящей премьерой, то, что я видел, мне начинало нравить­ся. Правда, иногда я думал о репетициях со страхом. Это когда казалось, что нужно усидчиво отделывать кусочки. Тут, в Минне­аполисе, поражает отделанность всего, что можно назвать «ку­сочком», будь то дверная ручка, прилавок магазина или реклама. Тут так умеют работать, как нам и не снилось. Это еще нужно разгадать, откуда такое отношение к работе, в чем тут стимул, в чем — привычка, где — негласное правило, где — характер. Так или иначе, результат чужого труда окружает тебя с утра до вечера, он нагляден, он иногда доводит меня до дрожи. Потому что у нас работают совсем не так. И вот я уже думаю, что мой быстрый показ общего рисунка есть не что иное, как проявление моей лени, нежелания скрупу­лезно добиваться от актера решительно всего — и понимания, и выполнения, и душевного контакта, и ритмической точности. Однако репетиционная атмосфера успокаивает, потому что видишь такую мобильность, такую ответную готовность, что иногда становится неловко за себя. В то же время как спокойны все в ожидании, как лежат на полу в проходах — отдыхают, чита­ют, негромко и непоказно разговаривают... Я не вижу ни одного человека, который хотел бы кем-либо казаться. Все естественны. Во всех мирная, спокойная элегантность. Приветливость, улыб­ки. Все делается как бы само собой, между тем все сделано тру­дом. Философия проста: человек должен хорошо жить, он должен любить жизнь, получать от нее удовольствие. Во всяком случае, он не должен чувствовать к ней отвращения из-за тысячи не­удобств того или иного свойства. И вот американцы создали себе такую жизнь. Когда на улице жарко, в комнате не должно быть жарко. Когда на катере проезжаешь узкое место, надо сильно замед­лить ход, чтобы волны не размывали берег. Нужно, чтобы в магазин было приятно входить. Нужно Придумать такой рубанок, чтобы он был не тяжел, та­кую машинку для стрижки травы, чтобы она не трещала, и т.д. И они это железно делают. Так образуется привычка. Все это быт, я понимаю, но думаю, что и в более серьезных обществен­ных сферах — то же самое. Люди любят зарабатывать деньги, потому что на каждый дол­лар они могут для себя что-то улучшить, усовершенствовать. Доллар ценится потому, что его надо заработать. ...Бизнес — это не что-то ругательное, стыдное, как нам ка­жется. Это в переводе просто дело. Работа. А помощники! Боже мой, какие у меня тут помощники! Ведь у нас не допросишься простой вещи — или просьбу тут же забы­вают, или вещи нет, или не знаешь, кого попросить. Около тебя никого нет, никто не отзывается и не прислушивается. Ты долго измышляешь, к кому бы обратиться, чтобы не нарваться на хам­ство или равнодушие. И все равно нарвешься. А тут, не успеешь что-то сказать, уже несут. Попросил звоно­чек. Принесли один, потом по ходу репетиции сами решили, что он слишком маленький, не годится, и принесли еще два — сред­ний и большой. Приходит парень, который будет ставить свет. Предваритель­но поговорив со мной и с Левенталем, он сидит на трех репети­циях с расписанной пьесой и делает себе пометки. Затем он по­ставит мне свет и спросит мое мнение о своей работе. То же самое делает радист со своим помощником. Я ни до чего не дотрагиваюсь. Все до смешного точно делают свое дело, Слов «нет» и «нельзя» тут вообще не существует. Если ты не мо­жешь чего-то сделать, значит, ты плохой работник и зря получа­ешь деньги. Запись музыкальных номеров мне в Москве, конечно же, пе­репутали, но Майкл взял экземпляр пьесы, пленку и во всем ра­зобрался. У меня две переводчицы: одну прикрепили ко мне в нашем министерстве, другая (зовут ее Джулия) — американка. Джулия ведет машину отчаянно, а мотор такой силы, что я каждый раз думаю, что мы разобьемся. Она не смотрит на дорогу и разговаривает. Сама она из Нью-Йорка, Миннеаполиса совсем не знает, но у нее карта, и она моментально находит то, что нуж­но. Смотрит в карту на ходу, не отрываясь от руля. Переводит блестяще, потому что угадывает не только смысл, но то движе­ние, которое я в следующую минуту сделаю. За переводчицу, которая приехала со мной из Москвы, все время неловко. Ни одной живой, душевной, своей мысли, зато твердо знает, что у нее отец — генерал, а муж работает ъ Совете Министров. Ей здесь нравится, но она все время помнит, что у нее должна быть «собственная гордость». Поэтому она неискрен­на и неестественна. Всем это видно, и относятся к ней вежливо и официально улыбчиво. Она тут не делает ничего, потому что мне в работе совсем не нужна. Только думает о покупках и о том, что­бы на лице у нее было выражение, соответствующее ситуации. Мы с этими людьми дома, слава богу, совсем не сталкиваемся, но они, как видно, есть. Господи, до чего же она необаятельна и бес­тактна! Смотрит по телевидению веселую рекламу и в присут­ствии американцев, хорошо знающих русский язык, томно заяв­ляет: «Ах, какую ерунду они показывают!» А сама убилась бы, если бы ей дали этот стиральный порошок или эту пробку. Инте­ресное качество, отличающее многих из нас: гигантская амбиция. Кто всю эту глупость вбил в наши головы! Спрашиваю у Джулии: «Почему мне кажется, что в вас всех есть что-то беззащитное» — «Наверное, потому, что не от кого защищаться». Они откровенны, без маски. Нет защитной формы. Нет само­обороны. Приехали в кино. Машину оставили открытой, хотя там фото­аппарат и сумка с деньгами. Стучим в дом, где живет Джулия. Она выходит и смеется: «За­чем стучите, у нас дома не закрываются. Надо открыть дверь, и все». Оглушенный, возвращаюсь из кино, куда нас возил Джон (он играет в «Женитьбе» Яичницу). Фильм «Звездные войны» — о войне между планетами. Сразу потрясает стереофонический звук необыкновенной чистоты. Фильм сногсшибательный по мощнос­ти, технической оснащенности, ритмам, актерской игре. Косми­ческие корабли, диковинные животные, роботы... Ужасные вой­ны, а при том много юмора. Убийства, взрывы планет, но конча­ется все счастливо. Говорят, фильм стоил 25 миллионов, а собрал уже 600 миллионов. Как он сделан, понять невозможно. Вообще, откуда здесь все берется, понять нельзя. Какой-то не­видимый секрет Все мирно, на улицах почти никого нет, а при том откуда-то подается удивительная энергия. Все через край, а люди спокойно относятся к этому, как к должному. Фантастика. В магазине — пакетик с одним маринованным огурчиком. На экране ковбои рекламируют печенье. Мороженое тридцати сортов, тридцати цветов. Лопаточкой дают попробовать. Какие яблоки, какая картошка, какие помидоры! Тут невоз­можно представить себе те помидоры, какие мы знаем по нашим магазинам. Смесь патриархального домоводчества с высочайше налажен­ным бытом, техникой и космическими масштабами всего, что тут творится. А для всех — привычная жизнь. Одно не вполне понятно — зачем тут театр И каким он дол­жен быть на фоне всех этих бытовых совершенств, развлечений, праздников, красок, звуков и т.д. и т.п. Словом, опять-таки — что им Гекуба Вспоминаю фильм про войны планет. В памяти остались только космические чудеса и взрывы. Но и американцы посмеи­ваются: технически совершенно, но бессодержательно. На фоне невероятного материального богатства духовные всплески здесь столь же, наверное, нечасты, как и у нас. Только фон у нас совсем другой. Взаимоотношения между официантом и посетителем — взаи­моотношения абсолютно равных людей, один из которых сегодня хочет сделать приятное другому. Почему такие спокойные, не­утомленные лица у официантов Ведь они целый день работали! Никакого дурацкого дешевого оркестра, ни одной пьяной физио­номии. Удивительные чувства вызывают продавцы в магазинах. Они неподобострастны. Они любят свой товар, свой магазин, и им приятно, если тебе приятно. И это обыкновенная, нормальная профессиональная черта. Когда я покупал ботинки папе, молодой парень занимался со мной сорок пять минут. Он подробно узна­вал, что мне нужно, мерил на меня, мерил на себя, что-то уносил и приносил. И я не ощущал неловкости. Почему мне должно быть неловко от того, что у моего папы больные ноги Нет, тут готовы были ухаживать за человеком, у которого больные ноги, и мне просто не хотелось уходить, ей-богу! А потом я покупал себе кофту и снял куртку и свитер. Продав­щица поправила на мне рубаху, потрогала мои подтяжки и сказа­ла, что они ей нравятся, хотя они и старые. В Америке сейчас стали делать менее удобные. Затем она долго обсуждала со мной, какой мне идет цвет и т.д. Когда наконец я купил кофту, она была счастлива. Это был не просто сбыт товара. Я все-таки режиссер и могу различить фальшь в поведении человека. Нет, это было про­стое человеческое общение. В магазине тихо, уютно, и продавщи­це интересен мой приход. И ей действительно нравится кофта, которую она продает. Пойдемте в кассу, я покажу вам, как у нас продаются биле­ ты, — сказал однажды финансовый директор. В кассе стояла невероятно сложная вычислительная аппарату­ра. Аппарат сам получал деньги, сам через световое табло указы­вал свободное место в зале и выбрасывал билет. Рядом стоял мо­лодой человек с бородкой и следил за тем, чтобы все было в по­рядке. Я вспомнил нашу милую кассиршу и пухлую билетную кни­жищу в ее руках. Кассирша листала книжищу, прикладывала к билету линейку, чтобы он ровно оторвался, и подавала его тому, кто в окошко протягивал деньги. Зачем такая машина — спросил я. Если изобрели, надо использовать, — ответил мне финан­ совый директор. Потом, помолчав, добавил: — Так, кроме того, интереснее. В финале «Женитьбы» два человека вывозят на сцену стол с яствами. Как раз в это время Подколесин должен выпрыгнуть из окна. «Не хотите ли вы, чтобы шампанское выстрелило» — спросили меня. Художник Валерий Левенталь дернул меня за пиджак, чтобы я ответил «хочу». Через несколько дней все бу­тылки выстреливали, но я увидел, что рабочие окружили стол и были чем-то недовольны. Виднелся шнур, который вел от стола за кулисы. Это им не нравилось. «Нужно всем этим управлять по радио. Но это можно будет сделать только послезавтра». Я на вся­кий случай скорчил недовольную гримасу — мол, лучше бы завт­ра. Назавтра стол в полной темноте сам выезжал на нужное мес­то. А потом все бутылки стреляли. Во время премьеры я сидел за кулисами возле помощника ре­жиссера и смотрел маленький телевизор. Вдруг я увидел, что стол уже выезжает на сцену. Боже! — закричал я. — Забыли потушить свет! Помощник режиссера засмеялся и объяснил мне, что на сцене полная темнота, но ультралучи позволяют видеть на экране то, что происходит в темноте. В другой раз помощник подошел ко мне с какой-то машинкой в руках. В каком году я родился и какого числа Быстро что-то нажал, повернул и сказал, что мне от рождения столько-то дней. А не знаете ли вы, сколько мне осталось — спросил я. Он не знал. Эта же машинка оказалась еще и часами с боем. Когда нужно было объявить перерыв, часы звонили. Помощник режиссера был маленький и крепкий человек. Он всегда громко и удачно шутил, а когда кончались репетиции, на велосипеде отъезжал от театра. Иногда я видел его за рулем большого автобуса какой-то невероятной формы. Или велосипед, или огромный автобус — среднего он не признавал. С ним вместе работала толстенькая, но очень подвижная де­вушка. Во время спектакля она должна была находиться за кули­сами, а он восседал в будке наверху, где помещаются радист и ос­ветитель. Там, на крутящемся кресле, среди прекрасной радиоап­паратуры, он деловитой веселостью и солидностью напоминал пилота. Когда однажды заболела исполнительница Дуняшки, тол­стенькая помощница, по имени Мери, выскочила на сцену и пре­красно заменила ее. Актерская профессия вообще, мне кажется, близка характеру американцев. Они подвижны, открыты и физи­чески удобно себя чувствуют в самых неподходящих обстоятель­ствах. Эта Мери совсем не расстраивалась из-за того, что она такая толстенькая, — так, вероятно, слоненок не расстраивается от того, что он не жираф. ...Некоторые впечатления не расскажешь — это надо видеть. Вернувшись домой и вспоминая, я не смогу поверить, что видел это. Впечатления яркие до болезненности. Впрочем, у каждого свое «открытие Америки»... В десять часов утра за мной заехали и повезли на сельскохо­зяйственную ярмарку. Жара — около 40°. Поток машин — все на ярмарку. В машине кондиционер, так что даже холодно. Кругом зазывают на частные платные стоянки — пускают за деньги по­стоять на площадке возле своего дома. Но все стараются подъе­хать поближе к ярмарке. Мы тоже сумели поставить машину где-то близко. Проходим мимо лошадей, которых объезжают молодые люди, готовясь к показу. Вокруг стадиона палатки, палатки, палатки. Торгуют в основном кожей — пояса, пряжки, шляпы, наклейки. Будто подготовка к маскараду. Проходим туда, где показывают животных. Коровы, лошади, свиньи, собаки, куры, голуби, филины, орлы, фазаны... Ходим в толпе, глядим зверей, щупаем, смеемся. Зрелище радостное. Мас­са детей, молодежи. Это фермерские дети, они будут демонстри­ровать то, что привезли. Тут же, возле животных, загончики, где фермеры варят себе кофе, спят или просто сидят, развалясь в лег­ких креслах, и глазеют вокруг. Потешные кролики, спящие свиньи такие чистые, что хочется потрогать, погладить. Все празднично и очень мирно. Многие явились семьями. Маленькие дети привязаны к спинам или ле­жат в смешных колясках. Дети тоже очень спокойны — тоже гла­зеют по сторонам или спят. Толпа полураздета. Люди в шортах, в легких раскрытых рубахах. Среди зверей мы ходили без конца, потом пошли поесть. Есть можно везде — возле ларьков, на улице, на траве, под крышей. Кухня индийская, чешская, израильская, китайская и т.д. Выстав­ка всевозможных домашних изделий — какие-то блинчики, пече­нье, банки с вареньем, соленьем... Пошли в ту часть ярмарки, где развлекаются. Везде азартно играют во что-то. Согни павильончиков с огромными куклами, на которые надо накинуть обруч и т.д. Американские горки всех видов и карусели всех видов, и все это крутится, шумит, а шум и смех играющих усиливают микрофоны, так что над тобой просто висят визг и хохот тех, кто скатывается на мешке с огромной вы­соты по извилистой металлической горке. Все это сливается с ре­вом мотоциклов — рядом мотоциклетные гонки. Очередь в какой-то павильон, вокруг которого клубится пар, как в бане. Здесь показывают привидения. Репродуктор усилива­ет крики тех, кто туда вошел. Тут же на полную мощность играет джаз, а люди, лежа на скамейках, его слушают. Вернувшись домой, я принял душ и бросился в постель. Но по телевизору показывали фильм, полный какого-то тайного ужа­са. Почти примитивный, но загадочно страшный. Я еще раз при­нял душ, полчаса отдохнул и решил выйти на улицу — жара чуть спала. Но улица так пуста, что жутковато. Дошел до угла и вер­нулся обратно. Через месяц я ко всему этому привык и понял, что совсем не страшно. Интересно ли мне тут работать Хочется ли идти на репети­цию Приятно, что все вокруг налажено, приятно актерское раду­шие и доброжелательность. Приятно жить там, где все в порядке. Но ощущение, что я ставлю спектакль, а не создаю его вместе с актерами, не покидает. Впрочем, это и дома часто случается. От­того на репетициях и дома не так интересно, не так весело, как раньше. Идет волевой процесс работы, а не процесс радостных открытий. Иногда мне кажется, что я уже все знаю, все испытал, и нет удовольствия оттого, что надо прийти и сказать: «Начали!» Иногда мне хочется, чтобы это говорил кто-то другой, а я, свобод­ный от необходимости быть волевым и деловым, мог бы спокой­но думать и что-то заново решать. Это достаточно грустные мыс­ли о самом себе, о возрасте. Это оборотная сторона накопленного опыта. Все это требует преодоления. Репетируя, я, в общем, убеждаюсь в своих силах, но иногда ощущаю и свои слабости. Еще раз убеждаюсь, какое огромное значение имеет ритмическое и действенное построение. Актив­ность, конфликтность, контрастность. А слабости мои, как ни странно, в нетерпении— не даю актерам искать самим. Вряд ли об этом задумываются актеры — они, смеясь, говорят, что я их загоняю в такую динамику, которую они и представить себе не могли. Я бегаю по сцене вместе с ними, так что о лени вряд ли кто думает. Но я-то понимаю, что тут совсем другая проблема и в Америке ее не разрешишь. Она, вероятно, вообще не решается в условиях подобных гастролей. Это слишком тонкий и специфи­ческий вопрос: самостоятельное творчество актера, самостоя­тельные его поиски в условиях жесткого режиссерского замыс­ла и строго определенных сроков работы. Телевизионные передачи часто безвкусны, с кривляньем акте­ров. Невидимыми нитями эта часть быта связана с театром — на репетициях тоже иногда приходится бороться с кривляньем или поверхностностью. Надо долго объяснять, почему «Женитьба» должна быть сыграна натурально. Вроде бы понимают, хотя де­лают не так, как нужно. Но — сумеют. Я уже вижу, что пробьюсь туда, куда мне надо пробиться. Дома все время слушаю кассеты с музыкой Брубека. Есть му­зыканты не хуже, чем он, но в нем для меня все сейчас к месту — он отчетлив, стремителен, и всегда угадывается развитие темы. Наглядный урок режиссерского строения того спектакля, кото- рый мне нужно поставить. Классика плюс новый век. Очень по­нятное развитие чувства. Искусство состоит из эмоций и математики. И нужно все вре­мя не забывать про обе эти части. Я впихнул в актеров всю эмоцию, какая у меня была, а теперь налаживаю математику. Они замечательно это понимают. Необычна приспособляемость американских актеров. Когда они понимают, что в «Женитьбе» не нужно играть грубо, как в рекламе, то молниеносно перестраиваются и играют очень не­жно. Профессионально они готовы и к тому, и к другому. Когда прошел месяц моего пребывания тут, я подумал: за это время я не видел ни одного грубого, злого или просто раздражен­ного человека. Или суетливого, задерганного. Ни разу в театре я не почувствовал даже намека на какое-либо ЧП. Ни один актер не был раздражен своим партнером. Ни разу я не видел даже скрытой насмешки одного над другим. Спокой­ствие, дружественность — без тесных, жарких контактов, но и без всяких, даже минимальных «семейных» конфликтов. Внима­тельная вежливость, даже нежность в отношении друг к другу. Ничего подобного тому, что у нас бывает в актерском пред­баннике, быть не может. Это показалось бы невероятным. Распоряжения отдаются тихо и между прочим, однако повто­рять их не нужно. Дверь директорского кабинета всегда открыта, но там никто не толпится. Иногда дверь закрывается, значит, что-то не для всех, но это на пять-десять минут, не более. Одно удовольствие наблюдать, как ведет себя директор. Какое внутреннее спокой­ствие в нем. Не та сдержанность, за которой нервы, а истинное спокойствие. Примерка костюмов занимает полчаса в строго назначенное время, в рабочие, то есть репетиционные часы. Оформление делается такое, будто для действительной жизни. На мои замечания во время репетиции актеры бурно реагиру­ют, часто аплодируют. Может быть, так принято Не знаю. Но что-то это в тебе поддерживает. Американские артисты динамичны, у них стремительная речь. Выражение той или иной мысли звучит в их речи лаконич­нее, чем в нашей. Мы в Москве удивлялись, отчего Шекспир у англичан занимает меньше сценического времени, чем у нас. В частности, оттого, вероятно, что английская речь до предела деловая и играют англичане и американцы стремительно. Впро­чем, не все и не всегда. Я пошел как-то еще на один из спектаклей этого театра. Пред­вкушая темпераментное зрелище, вроде «Суперстар», с дерзкими ритмами, с острыми, рискованными мизансценами и т.д. А уви­дел нечто статичное и скучное. Такое статичное, что без знания языка смотреть было невозможно. Актеры стояли друг против друга и разговаривали. Наутро я откровенно рассказал им о своем впечатлении и попросил вывесить на репетиции большой плакат. И написать на нем: «Драма— тот же балет, только со словами». Я хотел этим сказать, что происходящее на сцене должно быть понятным даже без слов. Назавтра они такой плакат сделали, хотя сказал я об этом в шутку. Это был не обычный плакат, а большая грифельная доска, на которой мелом они написали все, что надо, насчет балета. Когда я уезжал, я стер эту надпись и заменил ее словами про­щания. На необычной сценической площадке нужно было сразу точно распределиться. Мы стали строить такие мизансцены, чтобы ар­тисты играли не только на сцене, но и в публике, в проходах. Я говорил актерам, что можно общаться со зрителем, можно даже кого-то выводить за руку на сцену и т.д. Вначале они сомне­вались, пойдет ли публика на это, согласится ли, не будет ли сер­диться, зажиматься. Я разделял их тревогу, потому что и по Мос­кве знаю спектакли, в которых публику хотят втянуть в игру, но она не поддерживает этого желания. Не хочет. Я сам, находясь в публике, чувствую себя неловко и внутренне сопротивляюсь, если на меня вдруг падает луч прожектора. Видимо, все зависит от того, кто и зачем приглашает тебя играть с ним. Я надеялся, что «Женитьба» — как раз тот случай, когда де­лать подобное можно. Уже на репетициях стало ясно, как увлека­тельно играть в публике. Я всегда пускаю на свои репетиции всех, кто хочет. Разрешения спрашивать не нужно. И вот к какой-то женщине, пришедшей посмотреть, как мы работаем, подбежал актер и потащил ее за собой, чтобы расспросить на сцене, знает ли она французский язык и т.д. Это был Анучкин, который, как известно, беспокоится о таких вещах. Надо было видеть, как за­мечательно люди держатся при этом. Как они естественны и как естественно их внезапное волнение. Но как они при этом милы и остроумны. Почти в каждом человеке может проснуться скрытый артистизм. И малосимпатичны те, у кого этого нет. Три недели мы работали, как настоящие спортсмены. Я бегал по сцене вместе с актерами. Рядом со мной бегала Джулия. Мы закрутили такое активное действие, что Подколесин в шутку па­дал без чувств, заканчивая какой-либо диалог. Между тем секрет заключался в том, чтобы при легком активном действии сохра­нить внутреннюю правду. Когда же я убеждался, что в каком-то месте этого не получается, мы усаживались в зале и я обстоятель­но объяснял, что и почему не получилось. Иногда я прокручивал пленку с записью нашего московского спектакля. Актеры раскры­вали тексты своих ролей и внимательно слушали. Они угадывали каждый зигзаг роли, каждую удачно произнесенную реплику. В местах, которые им особенно нравились, они дружно кричали и аплодировали. Первая репетиция с полной декорацией и светом. Красиво — невероятно. Сделано все идеально. Для фурок есть лебедка со сверкающей проволокой и тончай­шим пазом в полу. Фурка выезжает и уезжает абсолютно бесшум­но. Гидравлически открываются створки. Очень красивая аппли­кация на полу. Теперь я сижу как шеф, а другие работают. Осветитель ставит свет, звуковик размечает музыку, стейч-менеджер что-то обсужда­ет с рабочими и командует. В зале тихо и легко переговариваются друг с другом люди, которые делают спектакль. Уютно, дружно, красиво, радостно. Иногда вдруг посмотришь со стороны на всю эту картину — и залюбуешься. Тут нет ничего и никого лишнего. У нас многого нет, но при том много лишнего. А потом оказывается, что это было совсем не нужно. Например, кондуктор в троллейбусе. А как хорошо стало без кондуктора. Боже мой, сколько людей толкутся вокруг искус­ства, что-то требуют, советуют, помогают, мешают, руководят. А зачем Все без них было бы совершенно спокойно, как в трол­лейбусе без кондуктора. У нас многие условности существуют только оттого, что они в прошлом году существовали. А тут как-то умеют обходиться без всего этого и даже не знают ни смысла наших условностей, ни их названий. Как странно, что, вернувшись, я тут же должен буду что-то требовать у директора, чем-то буду недоволен, чего-то буду опа­саться (кроме опасений за то, получается спектакль или нет). Кто-то будет мне хамить, кто-то капризничать, кого-то почему-то не будет, что-то будет не готово. Вспоминаю человека, от которо­го зависят многие организационные дела в театре, и внезапно ду­маю, что это просто прыщ, который нужно залить йодом, чтобы его не стало. Приехало московское начальство. Я в этот день на репетицию впервые надел пиджак. Все подходят и говорят, что если такой пиджак продается в Москве, то они поедут за покупками в Моск­ву. Милые чудаки! Реплика московского начальника к «своим»: «Надо выходить на провинцию». А рядом стоят Алвин, Джон, Джулия. Простоду­шие, чистота. Приехавшие изображают из себя стратегов. А всей этой «стратегии» — грош цена. Вдруг по телевидению — наша кинохроника. Голос диктора многозначительный, без юмора, и такие знакомые кадры, такие странные, когда их смотришь отсюда... Женщины в ватниках. Платочки. Унылый мотив аккордеона. Невеселые улыбки. Дети в детском саду в невероятно убогих платьицах что-то тоскливо пляшут с веточками в руках. Все это и дома невесело смотрится, но — привычно. А тут видишь наглядно такой контраст всему, что тебя окружает! Жутковато. Огромные грязные дороги, грузо­вики, грузовики, лица шоферов, снег с дождем. ...Первый раз измотался на репетиции, потому что в пустом зале уселось наше министерское начальство. От американцев эти зрители отличаются нелюбезной мрачностью и разговорами не по существу. Репетиция потеряла свой домашний характер. При­ехавшие обсуждали что-то постороннее, невидящими глазами смотрели на сцену, но считали своим долгом отметить какие-то недостатки. Странные, малодуховные люди. Цинично деловые. Откуда это в нас, в русских Я вышел с ощущением путаницы, которая всего страшней. Оставалась всего неделя до премьеры, надо было набраться спо­койствия, чтобы ничего не напортить. Главное сейчас — холод­ная голова. За два дня до премьеры вышли предварительные статьи о на­ших репетициях. Очень хорошие. Утром в магазине за городом: «Вы мистер Эфрос Мы о вас читали в газетах. Мы горды, что вы пришли в наш магазин». Вот, есть теперь магазин, где кто-то горд, что я туда заходил. Премьера. Неожиданная радость — приехал Виктор Серге­евич Розов. Так что он сможет подтвердить, какой грандиозный был успех. Кричали, свистели, хлопали, как на знаменитом джа­зе. А потом — банкет, но не такой вымученный, как у нас, а весе­лый, непринужденный, без речей. Бесконечное количество по­здравлений и подарков. Весело, многолюдно, празднично. Боже мой, в эти минуты кажется, что легко жить в искусстве и в мире. ...У меня много заметок об Америке. Перечитывая их уже дома, я вспомнил, как на море собираешь морские камешки. Они так блестят в воде. Потом приезжаешь в город, вытаскиваешь эти камешки, а они оказываются совсем не такими. Наливаешь воду в красивую посудину и кладешь камешки туда — все равно ника­кого эффекта. Так было и с тем, что я вычитывал в своих замет­ках. Тогда я оставил только то, что выбрасывать было жалко, а остальное — выбросил.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

  • «ЖЕНИТЬБА» В МИННЕАПОЛИСЕ