Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Алексей Сидоров Курс патрологии Введение




страница37/39
Дата03.07.2017
Размер3.88 Mb.
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   39
2. Изречения Секста. Судьба и характер памятника; проблема авторства. Мы опираемся на критическое издание текста этого сочинения и исследование его: Chadwick H. The Sentences of Sextus: A Contribution to the History of Early Christian Ethics. - Cambridge, 1959. Данное произведение, представляющее собой сборник афоризмов, в греческом оригинале сохранилось в двух рукописях: Патмосской (X в). и Ватиканской (XIV в.); только в XIX в. был полностью издан текст этого оригинала. Более широкую известность до этого стяжал латинский перевод Изречений, осуществленный известным Руфином Аквилейским (конец IV - начало V вв.), который неоднократно издавался, начиная с XVI в. Имеется также несколько рукописей перевода произведения на сирийский (два манускрипта достаточно древние - VI в). и армянский языки (в армянской традиции Изречения смешиваются с афоризмами Евагрия Понтийского). В новейшее время (после Второй мировой войны) среди находок рукописей из Наг Хаммади был обнаружен и коптский перевод Изречений, правда, во фрагментарном состоянии. Известны еще переводы на грузинский и эфиопский языки. Судя по переводу Руфина, изначальная форма произведения ограничивалась 451 афоризмом, но позднее данный сборник был расширен и стал включать в себя 610 афоризмов. Добавленные афоризмы, отражающие более позднюю рукописную традицию, представляют интерес сами по себе, но для целей нашего обзора они малопригодны, а поэтому не будут приниматься во внимание. Наиболее раннее упоминание об Изречениях в древнецерковной литературе встречается у Оригена, который дважды цитирует это произведение, называя Секста автором, но не сообщая никаких сведений относительно его личности. Замечания Оригена по поводу Изречений показывают, что это сочинение пользовалось широкой известностью среди александрийских христиан в III в. Хронологически вторым свидетельством, касающимся автора сочинения, является сообщение Руфина, который в предисловии к своему переводу Изречений называет автором его Ксиста (Сикста) И, папу-мученика (понтификат его приходится на 257-258), грека по происхождению, память которого благоговейно почиталась не только на латинском Западе, но и на греческом и сирийском Востоке (свидетельством такого почитания являются латинские, греческие и сирийские мартирологи). Причем, отождествляя таким образом автора произведения, Руфин опирается на Предание (tradunt). О существовании подобного Предания помимо Руфина свидетельствуют и некоторые греческие источники. Например, в сочинении под названием Sacra Parallela, приписываемом св. Иоанну Дамаскину, приводятся несколько выдержек из Изречений, и автором их также называется папа Ксист II. Одна древняя сирийская рукопись перевода данного произведения надписывается так: Избранные изречения Map Ксиста, епископа Рима. Наконец, имеется еще одно свидетельство блаж. Иеронима, который считает создателем сочинения некоего пифагорейца по имени Секст; при этом блаж. Иероним несправедливо упрекает Руфина в том, что тот злонамеренно приписал языческое сочинение папемученику. Все эти противоречивые свидетельства не позволяют решить проблему авторства Изречений, хотя бы с более или менее вероятной степенью достоверности. Лишь в качестве очень зыбкой гипотезы можно предположить, что создателем сочинения является тот христианин Секст, о котором упоминает Евсевий в Церковной истории (V, 27) как об авторе трактата О воскресении, написанного в правление Септимия Севера (193-211). Однако несмотря на нерешенность проблемы авторства, следует констатировать, что данное произведение получило церковное признание и на греческом Востоке, и на латинском Западе. На него, например, ссылаются св. Василий Великий и Евагрий Понтийский, а св. Венедикт Нурсийский в своем Правиле цитирует один афоризм из Изречений Секста. (См.: Gribomont J. Sesto (Sentenze di) Dizionario patristico e di antichita cristiane.- Casale Monferrato, 1983.- Vol. 2.- P. 3171). Свидетельством достаточно высокого авторитета этого сочинения в церковных кругах может служить и тот факт, что в схолиях на Ареопагитики, приписываемых преп. Максиму Исповеднику, имеется 28 ссылок на Изречения, причем автор произведения называется Секстом- церковным философом (Σέξτος ό εκκλησιαστικός φιλόσοφος). Данный почетный титул автор, безусловно, заслуживает. Разделяя точку зрения многих греческих апологетов, он придерживается твердого убеждения, что христианство есть единственно истинная философия. (См.: Wilken R. L. Wisdom and Philosophy in Early Christianity Aspects of Wisdom in Judaism and Early Christianity Ed. by R. L. Wilken.- London, 1975.- P. 164). Его сочинение в целом представляет собой довольно удачную попытку христианизации (точнее - воцерковления) ряда лучших элементов античного философского наследия, прежде всего пифагорейской традиции. В основу произведения положен сборник (или сборники) пифагорейских изречений (максим), главной темой которого является проблема мудрости и вопрос о путях стяжания ее. Однако сама эта основа существенным образом изменяется христианским автором: элементы ее структуры перемещаются и выстраиваются в ином порядке, подчиняясь совсем другой руководящей идее, чем мысль составителя (или составителей) пифагорейских афоризмов. (Вряд ли можно согласиться с характеристикой Ф. Виссе; определяющего Изречения Секста в качестве типичного примера эллинистической религиозной этики, где элементы христианства играют роль чисто поверхностного налета. См.: Wisse F. Die Sextus-Sextus-Sprьche und das Problem der gnostischen Ethik Zum Hellenismus in den Shhiften von Nag Hammadi. - Wiesbaden, 1975. - S. 56). Во многом образцом для Секста служат учительные книги Ветхого Завета; активно привлекается им и чисто христианский материал (в произведении множество явных и скрытых ссылок на Новый Завет), который, будучи смешан с элементами пифагорейской мудрости, сущностным образом преображает ее (правда, подобное преображение не всегда полностью удается автору). Все это сообщает произведению уникальный вид, ставя его на особое место среди прочих памятников древнецерковной письменности. Датируется сочинение, скорее всего, самым концом II - началом III вв. (180-210). Определить место написания Изречений Секста достаточно трудно, ибо в самом произведении нет никаких намеков на конкретно-исторические реалии. Однако исходя из общего мировоззренческого настроя автора, а также из факта первого упоминания об Изречениях у Оригена, можно предположить, что сочинение было создано в Александрии (или, по крайней мере, в Египте). Миросозерцание автора Изречений Секста. В силу афористического характера сочинения изложить в стройном виде основные идеи автора представляется делом весьма нелегким. Впрочем одна существенная черта его миросозерцания обращает на себя внимание: оно как бы разворачивается в диапазоне между двумя полюсами, одним из которых является Бог, а другим - человек; причем сквозным лейтмотивом всего произведения служит тема уподобления человека Богу. Учение о Боге. Затрагивая данное учение, Секст прежде всего подчеркивает трансцендентность Бога: сущность Божию нельзя постигнуть чувствами (она есть αναίσθητο ν ούσιαν; 25) и определить каким-либо именем. На сей счет автор изрекает: Не взыскуй имени Божиего (θεού όνομα), ибо не найдешь [его]; ведь все именуемое нарекается тем, кто более могущественен (παν το όνομαζόμενον ονομάζεται ύπο του κρείττονος), дабы один называл, а другой послушно [принимал свое имя]. А кто дает имя Богу Поэтому Бог не есть имя Божие, но [наше] мнение о Боге (δόξα περί θεού; 28). В силу Своей трансцендентности Бог ни в чем не нуждается (49, 382), и величие Его представляется неизмеримым; судьба (рок), как и все прочее, не имеет власти над благодатью Божией (ειμαρμένη θεού χάριτος ουκ άρχει; 436). Однако несмотря на такую трансцендентность Бога, Промысл Его распространяется на весь мир и особенно на мир человеческий. Это существование Божиего Промысла предполагает ответственность человека, которую далеко не все люди готовы принять на себя. Поэтому Секст и изрекает: Плохой (κακός) человек не желает, чтобы Промысл Божий существовал (312). Наличие Промысла предполагает еще и то, что Бог является Существом Всевидящим, от взора Которого ничего не может быть сокрыто. Будучи Промыслителем мира, Он одновременно есть и Судия человеков. На сей счет две максимы Секста гласят: Считай душу свою заложницей (παραθήκην) у Бога. Когда говоришь [что-либо] о Боге, [знай,] что будешь судим Им (21-22). - Собственно этими немногими положениями и ограничивается учение о Боге в Изречениях. Антропология. Ей в сочинении уделяется значительно больше места, чем учению о Боге. Согласно Сексту, человек в общей онтологической перспективе занимает второе место после Бога. Одно изречение выражает эту мысль весьма отчетливо: Первый благодетельствующий (το πρώτον ευεργετούν - букв, то первое, которое оказывает благодеяния) есть Бог, а второй облагодетельствуемый (το δεύτερον εύεργετούμενον - т.е. объект благодеяний Бога) - человек (33). Вследствие чего человек, несомненно, почтен Богом паче Ангелов; один афоризм выражает эту мысль следующим образом: Ангел есть Служитель Божий, [приставленный] к человеку (υπηρέτης θεού προς ανθρωπον), а не к кому-либо другому [из тварных существ]. Поэтому человек ценнее (τιμιώτερον) Ангела пред Богом (32). (В данном случае можно провести сравнение с учением св. Григория Паламы, согласно которому ангелы суть служебные духи, литурги, не только Высшего Ума, но и ниже их по достоинству стоящих людей. И это единственный им данный удел (Киприан (Керн), архим. Антропология св. Григория Паламы. - С. 363). В чем состоит это превосходство человека над Ангелом, автор не уточняет, но можно предполагать, что оно заключается в образе и подобии Божием. Вероятно, одна из самых существенных черт данного образа есть свобода воли, ибо в произведении говорится: Верующему (πιστω) Бог дарует свободу воли (έξουσίαν) по Богу (την κατά τον θεό ν) - ее, чистую и безгрешную, дарует Он (36). В силу своего богоподобия человек наделен полномочиями власти над прочими тварями и даже над себе подобными (43). В то же время сам человек находится под началом Бога, о чем Секст говорит: Начальствуя над людьми, помни о том, что над тобой начальствует Бог (182). Что же касается антропологии в узком смысле слова, то автор ясно различает в человеке два начала, высшее и низшее, изрекая: Тело твое пусть одно возвращается в землю, а душа пусть всегда пребывает с Богом (55). Естественно, что подобная иерархия высшего и низшего должна строго блюстись человеком, а поэтому Секст увещевает: стяжай принадлежащее душе, как нечто незыблемое (τα της ψυχής ως βέβαια - как нечто твердое, прочное), и отрекайся, насколько возможно, от того, что принадлежит телу (77-78). Тело является тем посредником, через которого чувственный мир и его искушения соблазняют душу, но сами эти искушения имеют про-мыслительное значение: Душа мудреца испытывается Богом (δοκιμάζεται ύπο θεού) через тело (425). Впрочем, Сексту чуждо онтологическое презрение к телу, что явствует из такого, например, его изречения: Считай тело свое образом (έκμαγεΐον - отпечатком, оттиском) души и блюди чистоту его (346). В том же духе выдержана и другая сентенция: Храни тело свое незапятнанным, словно одеяние души (ένδυμα της ψυχής), дарованное тебе Богом, подобно тому, как блюдешь ты незапятнанным хитон свой - облачение тела (449). Другими словами, обоим началам человеческого существа следует воздавать должное; эту мысль Секст, парафразируя известное евангельское изречение, выражает так: Пользуйся мирскими вещами (τοις κοσμικοϊς πράγμασιν), насколько это необходимо; строго возврати миру то, что принадлежит ему (τα του κόσμου), а Богу воздай Божие (19-20). Однако подобное соразмерное воздаяние не должно нарушать Богоустановленной иерархии высшего и низшего: душа (которую Секст иногда называет умом или мыслящим началом) обязана владычествовать над телом, поскольку именно она представляет в первую очередь подлинное я человека. Об этом в сочинении говорится так: Считай, что мыслящее начало твое (το εν σοι φρονούν) и есть человек. Ибо где [пребывает] оно, там и благо для тебя. Не ищи блага в плоти (315-317). Сущностным свойством высшего начала в человеке является его способность к постоянному саморазвитию и самораскрытию; оно мыслится не как нечто статичное, но как начало динамичное. Исходным же пунктом подобного самораскрытия, т.е. духовного преуспеяния, является смирение: Ума ты до тех пор не будешь иметь, пока не познаешь, что не обладаешь им (333). Нравственное учение. Идеал истинного мудреца. Оно является органичным продолжением и развитием антропологических воззрений автора Изречений. Более того, можно констатировать, что в этике все богословское миросозерцание Секста обретает свое наиболее яркое и концентрированное выражение. Суть этого миросозерцания можно выразить одной фразой: путь к Богу. Началом данного пути, согласно автору, служит вера. Сам зачин произведения весьма показателен в данном плане: Верующий человек есть избранный человек (εκλεκτός εστίν άνθρωπος). Избранный человек есть человек Божий. Человек Божий - тот, кто достоин Бога (о άξιος θεού). Достойный же Бога человек есть тот, кто не совершает ничего недостойного Бога. Поэтому старающийся быть верующим не делает ничего недостойного Бога (1-5). Этот зачин Изречений ясно показывает, что для Секста исходным моментом нравственного учения является тезис: вера без дел мертва (Иак. 2:20). Поэтому в его миросозерцании жизнь и вера неразрывно сопрягаются: Нельзя добре (καλώς) жить, не веруя искренне (196). Жизнь без веры равна жизни без Бога, а без Бога ты не можешь жить добре (215; Руфин переводит: Без Бога ты не можешь жить для Бога - sine deo non poles deo vivere). Поэтому жизнь людей неверующих представляется автору позорной (όνειδος; 400), ибо лишь вера возводит душу к Богу (402). Таким образом, согласно Сексту, вера является исходным пунктом и основой всего бытия человека и его духовного преуспеяния. Поскольку же подлинно нравственная жизнь немыслима без познания (главным образом - без Боговедения), то вера несомненно является одним из основных органов такого познания. Вследствие чего в миросозерцании Секста вера теснейшим образом связывается с мудростью и ведением (гносисом), ибо мудрость, также как и вера, руководит душой на ее пути к Богу (167; ср. выше 402). Понятие же мудрость (σοφία) в сочинении постоянно ассоциируется с терминами истина и ведение. Так, здесь, с одной стороны, говорится: Нет ничего более сродного (ουδέν οικειότερον) мудрости, чем истина (168), а с другой, божественная мудрость I отождествляется с ведением Бога (θεια σοφία ή του θεού γνωσις; 406). Далее, для автора само собою разумеется, что ведение Бога предполагает и уподобление Богу, а поэтому данное ведение и уподобление есть величайшая честь, воздаваемая Богу (τιμή μεγίστη θεώ γνωσις και ομοίωμα; 44). Их (ведения и подобия) вполне достаточно для того, чтобы сделать человека счастливым (148). Органичной частью учения о ведении и мудрости Секста является тема познания себя: познав (ειδως), для чего ты живешь, ты познаешь (γνώση) самого себя (398). Поскольку же мудрый муж есть общник или причастник Царства Божиего (314), то его мысль (διάνοια) служит своего рода зеркалом (ένοπτρον), в котором отражается Бог (450). Естественно, что познание самого себя влечет и познание Бога; и наоборот - необходимым условием Боговедения является познание мыслящего (духовного) начала в самом себе (394). Таким образом, два сущностных и определяющих момента всего человеческого мышления: познание Бога и познание себя взаимопроникают друг в друга. Однако за первым остается несомненный приоритет, ибо познание Бога является формооб-разующим принципом мышления человека: Созерцая Бога (όρων τον θεό ν), ты узришь и самого себя. Созерцая Бога, ты соделаешь мыслящее начало в себе таковым, каков есть Бог (446-447). Тесное сопряжение понятий мудрость и ведение предполагает тот факт, что для Секста идеал истинного мудреца тождественен идеалу истинно христианского гностика. Истоки этого идеала уходят в Священное Писание Ветхого Завета. Здесь дух человека, особенно под воздействием Божественным, проявляется как дух премудрости и разума. Причем, авторы Священного Писания не представляют естественному уму так много, как много представляют ему гордые своею мудростью Еллины (1 Кор. 1:22 и далее). Премудрость, разум, познание и другие свойства и способности в ветхозаветном Писании приписываются уму человеческому более как дар Божий, а не собственные его приобретения, так как один Господь открывает дм человеческий - ανακαλύπτει νουν ανθρώπων (Иов. 33:16) для познания, уразумения и заключения, а открывает Он для сего только ум людей благочестивых и боящихся Его (Корсунский И. Перевод LXX: Его значение в истории греческого языка и словесности. - CfephieB Посад, 1897. - С. 357-358). Развивая это ветхозаветное представление об истинной мудрости, автор Изречений и намечает контуры идеала православного гностика. В частности, он говорит: Тот, кто знает достойное Бога (о τίχ του θεού άξίως ειδώς; или: кто достойным образом ведает Божественное), есть мудрый муж. Без науки (χωρίς μαθήματος) ты не будешь угоден Богу; поэтому домогайся ее, как [совершенно] необходимого тебе (250-251). Однако, ставя столь высоко науку, автор отнюдь не подразумевает всякую науку. Поэтому он наставляет: Не изучай той науки, которая недостойна Бога, поскольку многознание (πολυμαθία) тождественно праздному любопытству (περιεργία), являющемуся лишь соблазном для души и уводящему ее от истинного ведения (248-249). Столь же чуждо для истинного мудреца (гностика) и многоглаголание, ибо мудрый муж молча (σιγών) почитает Бога (427), а ведение Бога делает человека немногословным (430). Вследствие этого верующий любитель знания (πιστός φιλομαθής), будучи работником Истины (εργάτης αληθείας; 384), в первую очередь избегает многословия. Но столь чуждо ему и человекоугодие: Не стремись нравиться толпе (112), - поучает автор, - поскольку для дурных (φαύλοις - подлых) мудрец все равно кажется бесполезным (214). Однако самого мудреца это никоим образом не должно удручать: За великую мудрость считай ту мудрость, которая позволяет [тебе спокойно] переносить непросвещенность (άπαιδευσίαν - невоспитанность) людей неведущих (285). Подобная высшая мудрость, неотделимая от терпения и смирения, позволяет обладателю ее постоянно заботиться обо всех людях и молиться за них (372). Наконец, неотъемлемым свойством данной мудрости, согласно Сексту, является полное созвучие слов и дел, мыслей и жизни: Пусть жизнь твоя подтверждает слова твои в глазах внимающих тебе (177); слова же истинных мудрецов (= людям верующим) - немногочисленны (ολίγοι), а дела их - обильны (πολλά; 383). Данный принцип единства слов и дел проливает свет еще на одну грань этики Секста - ее глубоко аскетический характер. Для него истинный мудрец является, безусловно, и подвижником. Ведь душа, испытывающая томительную страсть к телесному (ποθεί το σώμα), не может ведать Бога (136); соответственно, и Бог не слышит сластолюбца (72). Наоборот, воздержание есть основа благочестия (κρηπίς ευσέβειας εγκράτεια; 82а). Аскетическая направленность миросозерцания Секста позволяет ему видеть ту духовную брань, которая постоянно ведется в мире за души людей. По его словам, Бог укрепляет людей, творящих добро; но, с другой стороны, злой бес (κακός δαίμων) является повелителем тех, которые творят зло (304-305). Рассматривая христианскую нравственность в перспективе подобной непрерывной духовной брани, автор постоянно увещевает своих читателей воздерживаться от греха (243, 247). Это предполагает подвиг постоянного подвижничества, необходимый для каждого верующего, ибо величие души стяжается аскезой (μεγαλοψυχίαν ασκεί; 120). Каждый верующий христианин как сын Божий должен и поступать достойно Бога, подражая Ему в делах своих (58-59). Что же касается мудреца (гностика, т.е. христианина, достигшего высоких ступеней духовного преуспеяния), то он и во сне обязан блюсти воздержание (253). Прежде всего, данное воздержание направлено на укрощение чрева, ибо обилие пищи (τροφαί πολλαί) препятствует чистоте [души], а неумеренность в еде (άκρασια αιτίων) делает [человека] нечистым (108). Поэтому автор советует своим читателям вставать из-за стола, не насытившись еще полностью (265). Вообще для него само собой разумеющимся является то, что человек, уступающий своему чреву, подобен дикому зверю (270). Кроме того, в Изречениях явное предпочтение отдается вегетарианству: использование в пищу живых существ отнюдь не является безразличным (άδιάφορον - стоический термин); для мудреца более разумным (λογικώτερον) представляется воздержание от мясной пищи (109). Более мягок Секст в отношении к вину: Пусть всякое питие твое будет сладким, но береги себя от пьянства, подобного безумию (269-270). Особое место в рассуждениях Секста занимает проблема девства и супружеской жизни. Он признает брак делом трудным (χαλεπον), а поэтому считает, что только набравшись мужества можно вступать в него (230Ь); предполагается также, что основной целью брака является деторождение, поэтому супружеский союз никоим образом не должен заключаться только ради наслаждения (ένεκα ψιλής ηδονής; 232). Брак верующих людей автор рассматривает часто как состязание в воздержании (о των πιστών γάμος άγων έστο περί εγκράτειας; 239). Соответственно, для верующей жены украшением является целомудрие, и целомудренная жена есть слава мужа (235, 237). Впрочем, в этом отношении муж и жена совершенно равны, поскольку развратный муж клеймится, как совратитель своей жены (231). Вполне допускает Секст и отказ от супружеских отношений (естественно, с обоюдного согласия) мужа и жены ради полноты жизни с Богом (230а). В целом, высшим благом он почитает целомудрие: в сочинении его даже встречается одно изречение, гласящее, что лучше быть кастрированным, чем, возжигаясь похотью, погубить свою душу (13 и 273; именно эти изречения позднее цитировал Ориген, энергично предостерегая своих читателей от буквального толкования их). Таким образом, девство Секст считает более предпочтительным состоянием для полноты жизни в Боге, хотя отнюдь не отвергает законности и целесообразности супружеской жизни. Данная точка зрения автора Изречений органично вписывается в общий контекст святоотеческого нравственного богословия. В основе святоотеческого видения проблемы брака и девства лежат глубокие метафизические посылки. Ибо в противоположность древнеязыческой философии, которая впадала в крайности или абсолютного идеализма, или абсолютного реализма, христианство имеет в основе своего миросозерцания более широкую, всеобъемлющую, жизненную точку зрения на мир Божий. Все бытие в целом и частях оно представляет творением единого благого Бога, всепроникающего все части Своего совершенного творения; весь мир как в материальной, так и в духовной части своего бытия есть благо по своей сущности. Между духом и материей, между жизнью духовных и материальных существ, одинаково добрых по своей природной субстанции, все различие в христианстве сводится к тому только, что блага духовные признаются имеющими самодовлеющее бытие, тогда как блага материальные - бытие служебное: первые сами в себе сосредотачивают конечную цель нравственно-религиозной жизни, вторые же, наоборот, имеют нравственную ценность постольку, поскольку они служат средством к осуществлению высших духовно-нравственных целей. Исходя из этих метафизических посылок, отцы и учители Церкви совершенно последовательно и логично приняли под свою защиту и девство, и брак, как два состояния, в которых концентрируются интересы цельного человека, как существа духовно-нравственного, с одной стороны, и как существа телесного, с другой стороны. (Писарев Л. И. Брак и девство при свете древнехристианской святоотеческой письменности. - Казань, 1904. - С. 8-9). При этом святые отцы ясно осознавали диссонанс в подобной двойственности религиозно-нравственного идеала. По их соборному мнению, жизнь телесная в состоянии брачном и жизнь духовная в состоянии девственном действительно представляет из себя очевидное противоречие, но это зависит не от самого существа девства и брака, а от того обстоятельства, что самая жизнь наличного падшего человечества представляет из себя раздвоенность, диссонанс, издаваемый дурно настроенным инструментом, каким является природа падшего человечества. Сознание этого диссонанса в жизни было настолько сильно в миросозерцании святых отцев, что они самую двойственность состояний - девственного и брачного - считали результатом ненормальных условий, среди которых проходит жизнь наличного падшего человечества (Там же, с. 10.). Имея в виду, что целью всех нравственных и духовных усилий христианина является стяжание того гармоничного единства девственного и брачного состояния, которым обладали Адам и Ева в раю, отцы Церкви, производя сравнительную нравственно-религиозную оценку этих состояний, считали, что основа сравнения заключается не в объекте, а в субъекте, в самой личности спасающегося человека. Однако при этом идеал девственной и целомудренной жизни в свято-отеческих творениях всегда иерархически стоял выше жизни супружеской. Данное общее убеждение святых отцов хорошо выразил св. Иоанн Дамаскин: Прекрасен брак, для тех, у кого нет воздержания, но лучше девство, умножающее чадородие души и приносящее Богу благовременный плод. Эта формула, предложенная Иоанном Дамаскиным, точно выражает общеотеческий и общецерковный взгляд на идеальное девство в его отношении к браку, где холод зимних бурь не допускает твердого и неуклонного шествования по пути нравственно-религиозного совершенствования (Там же, с. 71-72). Данная общецерковная точка зрения на указанную проблему нашла свое выражение и в произведении Секста. С аскетической направленностью мировоззрения Секста вполне согласуется и оценка им земных стяжаний и богатства. В частности, он говорит: Сребролюбие служит доказательством любви к телу (φιλοχρηματία φιλοσωματιας έλεγχος; 76), и злато не избавляет душу от пороков (117). Вообще, по мнению автора Изречений, стяжание имущества и денег бесполезно, ибо оно все равно не насыщает желания их (274Ь). Вследствие чего подлинный любомудр не стремится к обретению их (227-228), считая единственной ценностью духовное благо. Поэтому Секст дает такой совет: Когда ты, преисполнившись благоразумия (ευλόγως), бросишь в грязь самые красивые из приобретенных [тобою вещей], тогда, став чистым, можешь просить что-либо у Бога (81). Естественно, что мудрец не должен считать что-либо своей исключительной собственностью, ибо те, которые признают Бога общим Отцом, рассматривают и свое личное достояние как общее (227 - 228). В любом случае, мудрый муж, даже и будучи нагим, покажется тебе мудрым (191). Из этого вытекает требование быть благодетелем для всех людей (210, 260), причем в своих благодеяниях истинный христианин должен руководствоваться человеколюбием (φιλανθρωπία), которое именуется основой благочестия (371). Наоборот, злоба к людям и стремление нанести им вред обозначаются как великое безбожие (96). Таковы основные мировоззренческие интуиции автора Изречений. Безусловно, в центре всего миросозерцания Секста находятся проблемы нравственности. Решая их, он смело использует лучшие достижения эллинского любомудрия в области этики, поскольку именно в этой области уже до Рождества Христова шел активный процесс Евангельского приуготовле-ния (См.: Wendland P. Die hellenistisch-romische Kultur in ihren Beziehungen zu Judentum und Christentum. - Tubingen, 1907. - S. 50-53). Все греческие апологеты, обращаясь к античному наследию, руководствовались тремя основными мотивами: 1) оружие, которым обладали язычники, должно быть взято у них и обра-щено против них; 2) обращение язычников легче осуществить, используя привычные для них формы мышления, идеи и понятия (миссионерский мотив); 3) поскольку все благое и прекрасное принадлежит Богу, то сокровища, накопленные эллинской культурой, следует обратить для служения Богу (См.: Gnilka Ch. ΧΡΗΣΙΣ: Die Methode der Kirchenvuter im Umgang mil der antiken Kultur. - Basel; Stuttgart, 1984. - S. 16). Первый мотив практически отсутствует в сочинении Секста, где полемика против язычества совсем не прослеживается. Зато два других мотива подспудно определяют все его миросозерцание, а поэтому Изречения Секста следует рассматривать как органичную и неотъемлемую часть греческой христианской апологетики II в.
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   39

  • Миросозерцание автора "Изречений Секста."
  • Учение о Боге.
  • Антропология.
  • Нравственное учение. Идеал истинного мудреца.