Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Александр черевченко имя на храме славы




страница8/15
Дата01.07.2017
Размер2.23 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15
В тот же день, 16-го августа, блестящий успех сопутствовал отряду судов под командованием капитана 1 ранга Критского. Фрегаты «Поспешный» и «Рафаил», шлюп «Диана» и бригантина «Елизавета», находившиеся в крейсерстве у Босфора, прибыли на рейд Инады, где, как показали пленные, находилось значительное депо пороха, снарядов и амуниции, предназначенных для осажденного в Варне гарнизона. После прицельной бомбардировки укреплений русские корабли высадили десант и овладели редутами, захватив двенадцать и уничтожив шесть пушек неприятеля. Возвращаясь на суда, моряки Критского взорвали трехэтажную шестиугольную цитадель, в которой хранились порох, снаряды, инструменты и прочие запасы. 30-го августа бомбардирские суда «Опыт», «Подобный», «Успех» и «Соперник» сосредоточились у мыса Галаты для прикрытия 170 матросов под началом капитан-лейтенанта Римского-Корсакова, высадившихся на берег для строительства редута. С окончанием его постройки Варна оказалась обложенной со всех сторон, всякая надежда на помощь извне для ее защитников исчезла: с севера и запада ее блокировали войска графа Воронцова, с юга – отряд Головина, с востока – флот. Вскоре у местечка Курттепе был наголову разгромлен 30-тысячный отряд Омера-паши, спешивший на помощь осажденным. Как и под Анапой, Казарский на своем «Сопернике» маневрировал в непосредственной близости от стен крепости, прикрывая артиллерийским огнем осадные работы у первого со стороны моря бастиона. Специальная команда матросов, отряженных с кораблей, подводила под бастион минную траншею. 1-го сентября мина была взорвана, капудан-паша согласился на переговоры. Однако вскоре стало ясно, что с его стороны это была лишь попытка выиграть время. Переговоры ни к чему не привели. Грейг доложил императору по телеграфу: «Варна не сдается». Тем временем, согласовав свои действия посредством лазутчиков, уцелевшие части корпуса Омера-паши и крепостного гарнизона одновременно, с двух сторон напали на отряд генерал-адьютанта Бистрома. Под командой капитан-лейтенанта Казарского отряд бомбардирских и гребных судов, подойдя к крепости, на возможно близкое расстояние, ударил по войскам гарнизона шрапнелью. Преодолев первоначальную растерянность, егеря Бистрома ударили в штыки. Неприятель отступил, потеряв два знамени и около тысячи убитыми. Итак, все было готово к решающему штурму. Именно общий штурм крепости предложили адмирал Грейг и граф Воронцов. Однако Николай, во избежание напрасных жертв, приказал штурмовать лишь тот, ближайший к морю бастион, над которым так славно потрудились корабельная артиллерия и саперы морского десанта. Бомбардирские суда, в том числе и «Соперник», гребная флотилия и осадная артиллерия капитана 2 ранга Залесского сосредоточили огонь на бастионе, окончательно подавив сопротивление его защитников. Вслед за этим егеря 13-го и 14-го полков, а также сотня матросов во главе с лейтенантом Зайцевским без единого выстрела овладели бастионом. На этом надо было и остановиться. Ведь приказ гласил: удерживать бастион до прихода основных сил, с тем чтобы превратить его в плацдарм для решающего штурма. Но окрыленные успехом, егеря и матросы ворвались в крепость и были опрокинуты превосходящими силами неприятеля. Как ни досадно было это поражение, оно не могло уже повлиять на дальнейший ход событий. Батьянов вновь отправился к капудан-паше и передал ему очередное послание Грейга. В нем, в частности, говорилось о том, что «если последнее дело от неточного исполнения и не достигло цели, то оно служит доказательством возможности приступа, а потому дальнейшее сопротивление будет иметь одну напрасную гибель гарнизона». На другой день в траншеях состоялись переговоры между адмиралом Грейгом и мухафызом (комендантом) Варны трехбунчужным пашой Мухлис-Юсуфом. Было достигнуто соглашение о капитуляции крепости и о свободном выходе гражданского населения из города. Юсуф-паша возвратился в крепость, чтобы доложить условия сдачи главнокомандующему. Всю ночь на площадях и улицах Варны горели костры, в русские траншеи доносились гул толпы, женский плач, молитвы. На рассвете бледный от бессонной ночи мухафыз привел в лагерь осаждавших депутацию горожан. Он сообщил, что Иззет-паша отказался принять условия сдачи крепости и с горсткой приближенных заперся в цитадели. Но Варна готова капитулировать, убеждал он Грейга, это могут подтвердить самые уважаемые ее граждане. А подчиненный ему, мухафызу, трехтысячный отряд складывает оружие немедленно. Сам же Мухлис-Юсуф больше не намерен возвращаться ни в Варну, ни тем более в Стамбул и отдает себя на милость победителей. Юсуф-паша отнюдь не желал лишиться головы, как это совсем недавно произошло с комендантом крепости Браилов, сдавшим ее русским войскам. Итак, Варна пала. Постреляв немного для приличия, в конце концов, сдался и капудан-паша. На радостях Никoлай I отпустил его со свитой из трехсот человек восвояси. В час пополудни войска вступили в крепость и на главном ее бастионе был поднят русский флаг. Депутация граждан Варны поднесла Николаю ключи от крепости и флаг Варны, был, как и положено, произведен салют из всех орудий, после чего государь изволил объехать крепость и осматривал бреши бастионов. Мы не знаем, какое впечатление произвела на царя поверженная крепость. Впрочем, сильные мира сего, как правило, видят лишь то, что хотят увидеть. Но вот свидетельство одного из беспристрастных участников этого похода – не воина, а дипломата, сотрудника миссии Нессельроде при действующей армии – Ф. П. Фонтона. Свои впечатления и размышления о событиях той, почти забытой потомками войны он изложил в дружеских письмах к секретарю Российского посольства в Пруссии П. И. Кривцову. В 1862 году они были изданы в Лейпциге отдельной книгой под названием «Юмористические, политические и военные письма из главной квартиры Дунайской армии». Итак, письмо ХХХ. Мы приводим его здесь с сохранением авторской орфографии и пунктуации. «Варна 113 октября 1828. Дело в шапке. Варна взята. Турецкая пословица говорит: Вирминье Маабудь нэ ейле сунн Магмуд. Когда Маабуд, то есть Бог, противен, что зделает Магмуд Итак, ничего не помогло. Крепость прнуждена была сдаться. Мы еще провели несколько дней в лихорадочном ожидании, ибо и к концу не все шло ладно. Но это участь всего человеческого. В щастии можно на все пускаться опрометью; все удается. В нещастии никакая предосторожность не послужит. К 26-у сентябрю (7 октябрю) бреш был совершенно очищен и доступный. В следствие сего граф Воронцов приказал князю Лобанову из матросов и егерей 13 и 14 полков составить штурмовую колонну, чтобы ночью занять бастион и на нем укрепиться. Хотели было пригласить охотников, но тут все явились. Назначили очередных. Дело пошло как по масле. Взошли ребята на бастин, збили турок, и начали там укрепляться. Кончено! Нет, удальцов так и тянуло далее. В темноте спустились в крепость, и разбрелись по узким закоулкам. Турки, увидев их малочисленность, начали препалку из окон и из за стены; и наши с потерью должны были вернуться. Жаль бедных жертв этой неосторожности, ибо уже на другой день турки начали переговоры. Антон Антонович (Батьянов – авт.) отправился на берег и окончил успешно оные. Командующий крепостью Юсуф Паша с войском сдался. Капудан Паша Ицет Мегмет Паша, другой начальник, упорствовал; он заперся в цитадели с несколькими приверженцами и угрожал взорваться. Его избавили от этого воздушного путешествия и пустили во своясь; 29 сентября войска наши заняли крепость. Омер Вриони, отказавшись от своей Илиады, поспешно снял лагерь, и так живо отступил, что казаки едва хвост его на Камчике догнали. И так мы в Варне! Но странно то, что как все прежде ни старались и не желали в Варну попасть, так все теперь стремятся Варну оставить, особливо с тех пор, что Государя здесь нет. Это впрочем довольно понятно. Погода зделалась ужасная. Дождь проливной, вихрь и буря. Мы все только и думаем, чтобы царю ничего не случилось, хотя он на лучшей из фрегат, то есть на: Императрица Мария. Притом же городок! Нечего сказать. Охота же была Туркам так упорно защищать это вместилище грязи, нечистоты, мертвых собак, кошек, крыс, лошадей. В узких, гнусными стенами обнесенных, улицах прохода нет от этих гадостей. Еще неутешительнее видеть за калитками бледные, изнуренные лица турецких храбрецов. Единственное, что радует, это блестящие иногда из-за дверей и из белых Фередже, черные, робкие, но любопытные глаза Турчанок. Дале по взморью лучше. Там Греческая и Булгарская часть. Там господствует веселие и радость. Чувство спасения, не от пуль и ядер, об этом никто не думает, но от гнусного долголетнего угнетения, у всех выказывается какою то уверенностию и ловкостью в походке, каким то выражением удивления и спокойствия на лицах. Бедные они думают, что для них настала година свободы и независимости от презренного ига. Они спокойно и твердо уповают на нас, а у нас руки связаны просвещенною Европою. Ты можешь понять, какое чувство умиления возбуждается во мне, когда я вижу щастие этих людей и мыслю о моменте разочарования. Не будут ли они тогда проклинать тех, которых они теперь благословляют как своих спасителей. И глубокие политики Запада будут торжествовать! Пора! Пора, оставить эти тесные и бесчеловечные начала! Пора Европе образумиться. Восточный вопрос имеет две стороны, политическую и моральную. Оне совершенно отдельные. Если первый трудный, если мудрено решить, должна ли блистательная Порта продолжать свое темное владычество, или же следует ли дать другое образование Балканскому полуострову Политика опасается коснуться этого вопроса, дабы, противоположностию интересов, не возбудить общую войну. Другой вопрос, вопрос моральный, не представляет никаких трудностей. Он может и должен быть решен, коль скоро можно, общим согласием Европы. Этого требует здравая политика, ибо этим только удалятся опасности у политического вопроса. Этого требует и право человеческое и долг, возлагаемые на правительства духом прсвещения. Нет, Европа, которая на Венском конгрессе положила искоренить торг негров, не может и не должна долее терпеть, чтобы, водворившиеся между христианскими народами Балканского полуострова, силою оружия, по крови, по нравам, чуждое, по вере же к вечному невежеству и к жестокой нетерпимости обреченное племя, другие народы держало в горьком уничижении, чтобы оно их угнетало, морило, терзало в физическом и моральном отношениях, отнимая у них все права собственности, суда и расправы, упоребляя веру даже как орудие своего владычества, словом, распоряжалось ими как со скотами, и считая себя в праве их стричь, колоть, и вздирать по произволу. В истории самых варварских времен, нет примера таких огромных неистовых преимуществ. И этому ничего не может помочь, кроме резких решительных мер. Правительство Турецкое не в состоянии тут само действовать. Это доказывается положительным фактом, что в прежние времена Турецкого владычества состояние Христиан было сноснее. Можно сказать, что мусульманы, чувствуя свое падение, делаются свирепее и несноснее. Если часть Европы полагает, что спасение ея требует поддержания всех законностей, даже тех, которые беззаконностиею своих поступков лишились права законности; если другая часть Европы находит в существовании Турции перепону против так называемого духа России; так пусть так называемый законный наследник Османа продолжает царствовать. Но Европа не должна терпеть его, если он тоже не водворит терпимость, как первое начало своего владычества… Первое однакож условие есть согласие Европы. А где же оно Даже у священного гроба Спасителя христиане сами дают пример буйных распрь и междоусобий. Нетерпимость мусульман живет нашей нетерпимостью. Сила Турции есть несогласие Европы. Много волн, бурное, передо мною шумно кипящее море, свалит еще к скалам Варноской твердыни, прежде нежели светлый день свободы и самостоятельности настанет для этих бедных народов…» Тяжелые, мрачные, но – увы – подтвержденные ходом истории пророчества. 2. Весть о взятии русскими войсками Варны – крупнейшей в Османской империи крепости на Румелийском побережье Черного моря произвела в Константинополе тягостное впечатление. По требованию султана, имамы объявили населению столицы, что крепость была сдана в результате измены мухафыза. Этой версии в своих объяснениях придерживался и Иззет-паша. «Юсуф-паша сказал: – О, мусульмане! Подкрепление не смогло прийти. Видите, спасение наше в наших руках. Пока он людей повергал в отчаяние и запугивал их, я выхватил из-за пояса пистолет и сказал ему: – Возьми это и сперва убей меня, а потом уж будет то, что ты говоришь. – Но так как он уже привел людей в крайнее возбуждение, группа женщин накинулась на меня, крича: – Мы не рабы твои, сдай крепость! И мы согласились с мнением правоверных и сдали крепость», - писал он султану. 30-го сентября состоялось благодарственное молебствие, по окончании которого император вручил адмиралу Грейгу орден св. Георгия 2 степени, а графу Воронцову – бриллиантовую саблю с надписью «За взятие Варны». За храбрость, проявленную при бомбардировке бастионов крепости, золотой полусаблей был награжден и капитан-лейтенант Казарский. Золотое оружие в русской армии издавна относилось к числу самых почетных боевых наград. В Х томе «Военной энциклопедии» 1912 года издания со ссылкой на исследование «О регалиях и знаках отличия русской армии» говорится о том, что золотое оружие как награда за исключительную храбрость было учреждено Екатериной II. Но каким актом была установлена эта боевая награда, кто получил ее первый и за какой именно подвиг, разделялась ли она на несколько степеней, – все эти вопросы остаются открытыми до настоящего времени. Вероятнее всего, официального статуса эта награда вообще никогда не имела и первое награждение было следствием устного волеизъявления императрицы, которое затем было оформлено высочайшим рескриптом. Впоследствии этот порядок на практике был подтвержден новыми царскими указами, например, указом от 7 марта 1808 года о выдаче высочайших рескриптов на золотые шпаги и сабли. 28 сентября 1807 года Александр I именным указом капитулу Российских орденов повелел: «Жалованные Нами и предками Нашими за военные подвиги генералитету и штаб. и обер-офицерам золотые с надписями шпаги с алмазными украшениями и без оных, яко памятник Нашего к тем подвигам уважения, причисляются к прочим знакам отличия, для чего повелеваем всех тех, коим такие золотые шпаги доныне пожалованы и пожалованы будут, внести и вносить в общий с кавалерами Российских орденов список». По этому списку первым кавалером золотого оружия значился генерал-фельдмаршал князь А. А. Прозоровский, получивший золотую шпагу с алмазами в 1774 году в чине генерал-поручика. Однако в списке этом допущена неточность: раньше Прозоровского, при заключении Кучук-Кайнарджийского мирного договора, золотой шпагой с алмазами был награжден генерал-фельдмаршал граф Румянцев, золотой саблей с алмазами – генерал-поручик Г. А. Потемкин, золотой шпагой с бриллиантами – генерал поручик А. В. Суворов. Так что 28-летний капитан-лейтенант флота Александр Казарский попал в очень солидную компанию… Наши войска в Варне взяли богатые трофеи. В их числе – 291 орудие, несметное количество огнестрельного и холодного оружия, пороха и других припасов. Кроме трех тысяч человек, составлявших войско Юсуф-паши, взято в плен шесть тысяч солдат и офицеров турецкой армии. Флотом взят 21 приз и захвачено два вооруженных барказа. По одному орудию покоренной крепости пожаловано князю Меншикову и графу Воронцову. 2-го октября Николай, отдав распоряжения об обеспечении Варны и возвращении гвардейского корпуса на зимние квартиры за Дунай, ушел на корабле «Имератрица Мария» в сопровождении яхты «Утеха» и парохода «Метеор» в Одессу. Рейс этот едва не кончился для императора и его свиты трагически. В течение всего следующего дня ветер менялся в силе и направлении, в ночь с 3-го на 4-е октября начал свежеть и к рассвету достиг степени жестокого шторма. Корабль «Императрица Мария» шел под одним лишь грот-марселем и вскоре потерял фок-стеньгу и утлегар. Турецкий берег находился всего лишь в сорока милях с подветренной стороны, корабль несло прямо в объятия султана. Адъютантом при Николае состоял тогда внук великого полководца, полковник Александр Аркадьевич Суворов-Рымникский. Сходство между царем и его адьютантом натолкнуло кого-то из приближенных Николая, скорее всего Бенкендорфа, на мысль о переодевании. Впрочем, более живописно рассказывает об этом приключении все тот же неутомимый летописец Дунайской армии Ф. П. Фонтон. Лексика и пунктуация автора сохранены в неприкосновенности и в этой цитате: «Ты в Берлине уже давно узнал все подробности случившихся с фрегатом Мария произшествий, во время путешествия, с Государем приключившихся. У нас есть пагубная система все таить от народа и этим достигается только то, что по неимению настоящих сведений, рождаются всякого рода безъолаберные слухи и тольки. Утверждают многие, что народ наш легко увлекаем, и что, вследствие сего, необходимо отдалять о него все то, что может возбудить эту увлекаемость. Кажется, однакоже, что начиная со времен Лже-Дмитриев и до наших времен, можно убедиться, что именно эта система таинственности была настоящей причиною народных развратных понятий и заблуждений. Притом в настоящем произшествии нечего было таить. Когда ты все подробности узнаешь, напиши их мне. Здесь рассказывают, что буря до такой свирепости дошла, что почти другого спасения не предстояло, как постараться въехать в Босфорский пролив. Командир фрегата Папа Христо имел достоинство не скрыть этого от Государя. Как неприятен этот принужденный визит к Султану должен был быть Царю, он принял это известие со свойственным ему мужеством духа, и потомок Петра показался в неищастии достойным предка. Говорят нам тоже, что по случаю некоторого сходства нашего приятеля Александра Суворова с Царем, ему, на случай необходимости въехать в Босфор, предназначено было быть Калифом на час, и потом найти способ Государя в качестве офицера отправить в Санкт-Петербург. К щастию, обошлось и без этого всего. И слава Богу. Царю Русскому следует посетить Цареград, когда Софийская мечеть опять будет храм Святой Софии. Боюсь однакоже, что долго следует ждать…» Это унылое пророчество Фонтона, увы, оказалось даже слишком оптимистичным!... 3. Между тем война с Оттоманской Портой на Черном море вступала в новую фазу. Покидая Варну, император приказал главному командиру изготовить флот к 1-му марта 1829 года. В то же время достаточно сильная эскадра в течение всей зимы должна была охранять у берегов Румелии плавание транспортных и купеческих судов, содействовать сухопутным войскам в сохранении областей, занятых на правом берегу Дуная, и, что не менее важно, блокировать Константинопольский пролив. Выполнение этого приказа требовало от Грейга и его штаба самых энергичных усилий. Главная проблема состояла в том, что осада Анапы и Варны до крайности истощила запасы Севастополя, и адмирал заторопился в Николаев, чтобы без промедления организовать доставку оттуда морскими транспортами всего, что невозможно было отправить берегом. Перед отбытием он сделал соответствующие распоряжения. Как и всегда, они отличались краткостью и конкретностью. Вице-адмиралу Мейсеру поручено было наблюдение за ремонтом и снабжением флота. Контр-адмиралам Быченскому, Стожевскому и Сальти предписывалось изготовить к плаванию свои отряды. Корабли «Пимен», «Иоанн Златоуст», фрегат «Флора» и бриг «Ганимед» должны быть вооружены немедленно, начальником этого отряда назначался контр-адмирал Кумани. Второй отряд в составе кораблей «Императрица Мария» и «Чесма», фрегатов «Рафаил» и «Пегас» должен был приведен в боевую готовность следом за первым. Начальникам штурманской, артиллерийской и хозяйственной частей штаба, а также главному медику надлежало принять всевозможные меры к скорейшему завершению своих дел. Вот, пожалуй, и все главные события тех дней. Хотя нет, щедрый дождь наград и почестей, прилившийся монаршей милостью на героев Варны, показался, видимо, недостаточным Николаю, и он, «во внимание к заслугам Черноморского флота повелеть соизволил», чтобы в продолжение кампании 1829 года всем чинам на флоте одна половина жалования и столовых денег выплачивалась серебром, другая – ассигнациями. По случаю производства и повышений последовали перемещения в командном составе флота. В частности, командир брига «Меркурий» капитан-лейтенант Стройников получил фрегат «Рафаил», а бриг сдал капитан-лейтенанту Казарскому. На «Меркурии» Александру Ивановичу было все знакомо. И пяти лет не минуло с того дня, как он ушел с него на «Соперник». Тогда командир брига Аристарх Григорьевич Конотопцев, успевший за короткое время привязаться сердцем к скромному и толковому лейтенанту, искренне желал ему удачи в самостоятельном деле. Собственно говоря, именно благодаря аттестации Конотопцева и состоялось то выдвижение. А теперь вот молодой и удачливый, только что произведенный в чин капитана 2 ранга Стройников сдает Казарскому дела, знакомит нового командира с офицерами брига. – Корпуса флотских штурманов поручик Прокофьев, Иван Петрович. «Ну это старый знакомец, однокашник по штурманскому училищу. Сын матросской вдовы, один из немногих разночинцев, допущенных к наукам наравне с недорослями из дворян. Впрочем, наравне ли Серебро седины пришло к нему куда раньше, чем серебро эполет. Долго же тебя держали в черном теле, Иван Петрович!» – подумал Казарский и улыбнулся Прокофьеву: – Рад вас видеть в добром здравии, господин поручик! Будет время, они еще наговорятся досыта, есть о чем поведать друг другу – лет пятнадцать не виделись. А пока что – субординация, дисциплина. – Флота лейтенант Сергей Иосифович Скарятин-второй, – продолжал представление Стройников. – Моряк опытный, плавал по Балтийскому морю, с началом войны переведен к нам по рапорту. – И, хитровато подмигнув Казарскому, добавил: – Силен в маневре и эволюциях, лихой парусник! – Приятно встретить единомышленника, – сказал Александр Иванович, пытливо глядя в глаза офицера. – Если не секрет, кто Скарятин-первый – Есть и третий. Два брата – Дмитрий и Владимир – плавают на Балтике, все трое вышли из Морского корпуса. – Как находите «Меркурий» – В маневре легок, послушен, ходок посредственный. – Вот и будем воевать, Сергей Иосифович. Взгляд и осанка второго лейтенанта брига, Федора Михайловича Новосильского, дорогое сукно его мундира и токое полотно сорочки, едва уловимый аромат французских духов выдавали в нем аристократа. Принимая у Стройникова бриг, Казарский со свойственной ему дотошностью осмотрел и артиллерийское хозяйство – заведование второго лейтенанта. Все восемнадцать 24-фунтовых карронад – бортовых орудий брига, носовая и кормовая пушки, крюйт-камера были в идеальном порядке. – Давно плаваете, Федор Михайлович – Недавно, пятый год. Командир удивленно вскинул брови и лишь коротко кивнул в ответ, но по легкой усмешке, тронувшей губы Новосильского, понял, что тот прочитал его мысли. «Да, в офицерский чин я призведен уже при рождении, но порядок сей не мною заведен и не он определяет мою сущность», – казалось, говорил его взгляд. «Что ж, поглядим, каков ты в деле», – взглядом же ответил ему Казарский. А вслух произнес: – Надеюсь на взаимопонимание. Франтоватый вид мичмана Притупова не обманул Александра Ивановича. «Этот не из аристократов, этот – барчук, – подумал он с неприязнью. – Впрочем, первое впечатление нередко обманчиво». – Кровно заинтересован в ваших успехах, мичман. – Ну вот и познакомились, – подытожил Стройников. – А за сим, господа офицеры, прошу к столу. Прощальный ужин продлился недолго – Стройников спешил на «Рафаил», ему не терпелось вступить в командование новейшим фрегатом Черноморского флота. Офицеры тепло простились с бывшим своим командиром. Конечно же, никому из них не дано было знать, как несчастливо сложится его судьба… Александр Иванович с головой окунулся в новые заботы. Теперь в его подчинении было четыре офицера и 109 нижних чинов. Сразу же пришлось принимать молодое пополнение – на «Меркурии» обновилось около половины команды. По распоряжению Грейга бриг крейсировал у берегов Крыма, в непосредственной близости от главной базы.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15