Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Александр черевченко имя на храме славы




страница2/15
Дата01.07.2017
Размер2.23 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

***В 1700 году Петр Великий отделяет от галерного парусный флот и делит его на три генеральные эскадры. Кораблям кордебаталии – главным силам – был присвоен белый флаг с изображением Андреевского креста в верхнем углу. Корабли авангарда несли синий флаг, арьергарда – красный. Эти же флаги, поднятые на стеньгах матч, означали, что на корабле находится Первый адмирал (адмирал белого флага), второй - адмирал синего флага, третий – адмирал красного флага.

3.

В первой четверти ХIХ столетия Черноморское штурманское училище представляло собою, по современным понятиям, среднее специальное учебное заведение, своего рода колледж. Ни генерал-майору Бардаки, ни сменившему Языкова на посту главного командира Черноморского флота адмиралу Грейгу так и не удалось вернуть ему статус Морского кадетского корпуса.



Но флоту Российскому нужны были классные специалисты, и потому даже в этом провинциальном «техникуме» преподавание основных наук велось на европейском уровне.

Судите сами, вчерашним дворянским недорослям за три года необходимо было пройти курсы мореходной астрономии и навигации, арифметики, алгебры, геометрии и тригонометрии, французского, итальянского, греческого, турецкого языков, геодезии, истории и географии, риторики и логики, российской грамматики, рисования, чистописания, эволюции и морской практики.

Все учебные, финансовые, хозяйственные вопросы находились в ведении Комитета, председателем которого был инспектор училища полковник и кавалер Иосиф Козабелли. В Комитет входили штатные преподаватели главных наук – математики, астрономии и навигации. Решения Комитета подлежали утверждению директора.

Ежегодно для содержания училища из Черноморской казначейской экспедиции отпускалось около десяти тысяч рублей (в 1810 году – 9 тысяч 608 рублей 40 коп.) Почти половину этой суммы составлял фонд заработной платы штатных сотрудников и прикомандированных офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов.

Оплата труда преподавателей была строго дифференцированной и находилась в прямой зависимости от их квалификации, значимости предмета и нагрузки. Так, согласно платежной ведомости «к выдаче находившимся при Черноморском штурманском училище чиновникам и нижним служителям за гемназиум сего (1810) года треть жалования», астрономии и навигации учителю 6-го класса Ивану Жданову было выплачено 390 рублей, учителю математики г-ну надворному советнику Сотиру Попандопуло – 325, учителю географии и истории студенту Ивану Докучаеву – 200, учителю итальянского языка римско-католической церкви священнику Серафиму Банналари – 133». А вот непосредственный их начальник – инспектор, полковник и кавалер Иосиф Скозабелли получил лишь 195 рублей. Три процента из годового жалования удерживалось «на госпиталь». Впрочем, этот налог касался только высокооплачиваемых чиновников.

Конечно же, не только премудрость неведомых доселе наук предстояло постигнуть Саше Казарскому и другим кадетам-первогодкам. Каждому из них без особых затей втемяшет в башку статьи и требования Морского устава смотритель, флота лейтенант Федор Щеголев. Работе с мореходными картами, компасом и секстаном научат штурмана 12 класса Ефим Петров, Иван Материков, Дмитрий Подшивалов, Козьма Ильин…

Но все это – в будущем. Впереди у Казарского три года учебы, девятнадцать лет службы и – жизни. Боже, как мало было отпущено ему этих лет!

А пока что, сгорая от любопытства и нетерпения, еще не четким флотским строем, а разношерстной гурьбой спешат они следом за смотрителем на склад, где баталер Игнатий Шутов поставит их на вещевое довольствие.

Нынешним курсантам военно-морских училищ будет, наверное, небезынтересно познакомиться с «Выпиской о мундирных вещах, следуемых в выдачу гардемарину на годовой, двухгодовой и трехгодовой срок».

На год: сапог – две пары, по два рубля за пару; башмаков две пары, по рублю за пару; рубашек – четыре, по рублю и 20 коп. за штуку; полотенец – три, по 25 коп., простынь – три, по рублю, наволочек подушечных – шесть, по 40 коп., платков носовых три, по 50 коп., галстуков канифасных три, по 25 коп. за штуку. Итого – 23 рубля 20 коп.

На два года: шляпа поярковая – одна, стоимостью один рубль, мундир с исподним платьем – один, 13 рублей, сертук с исподним платьем – один, 10 рублей, перчатки замшевые – одна пара, 50 копеек, летняя куртка с панталонами – одна, пять рублей. В сумме – 29 рублей 50 копеек.

На три года: тюфяк волосяной с двумя подушками, набитыми волосами же, и одеялом – один, стоимостью шесть рублей, халат из затрапезу – один, рубль 80 копеек, шинель суконная одна, 9 рублей. Всего – 16 рублей 80 копеек.

69 целковых с полтиной выделяла царская казна на обмундирование одного гардемарина. Казалось бы, мелочь по нынешним временам. Но рубль-то был конвертируемым, самой твердой валютой в Европе (к примеру, корова в 1810 году стоила в России 5 рублей) . Так что Саша Казарский уже в первый день пребывания в стенах училища стал обладателем целого состояния. Правда, первый свой мундир офицера флота ему придется пошить за собственный кошт. Но об этом речь впереди.

4.


Скромный до застенчивости, Александр Казарский нелегко сходился с людьми. Среди однокашников и сотрапезников по пансиону преподавателя училища Голубева настоящих друзей у него не было. Приятельствовал же со многими, среди них, пожалуй, особого внимания заслуживает Николай Чижов.

Отношения их определились, с одной стороны, стремлением к первенству в овладении науками и неизбежной при этом ревностью, с другой – несхожестью взглядов на жизнь, интересов и целей.

Казарский не был богат, скорее наоборот, но вырос в семье, глава которой добросовестно отстаивал интересы крупного земельного магната князя Любомирского, будучи управляющим его имением. Вполне естественно, что Александру и в голову не приходило хоть на миг усомниться в справедливости устоев империи.

Отец Чижова был военным советником, владел 550 душ крепостных и конным заводом в Чернском уезде Тульской губернии. Тем не менее, голова Николая была забита такой крамолой, что у Александра порой волосы становились дыбом.

В сущности, перед глазами обоих юношей в недавние детские годы прошли одни и те же картины крепостной деревни, но воспринимали они их по-разному. То, что для Казарского было в порядке вещей, вызывало резкий, хотя и неосознанный протест у Чижова.

В доме Казарских не праздновали книгу. Можно себе представить, с какого рода литературой довелось познакомиться Саше в обучении у приходского священника. Николай Чижов был не по годам начитан, знал наизусть множество стихов Пушкина и Рылеева, пробовал сочинять сам. Александр стихов не любил и даже побаивался – они раздражали его неясной тревогой и вызывали головную боль. Впрочем, последнее объяснялось скорее всего той чрезмерной щедростью, с которой Чижов обрушивал на приятеля лавины стихотворных строф.

И все-таки, вопреки внутреннему протесту, многое из услышанного в беседах и спорах, осело, укоренилось в сознании Казарского и в будущем сослужило ему известную службу.

Кроме того, дядя Николая – заслуженный профессор Петербургского университета Дмитрий Семенович Чижов – присылал племяннику книжные новинки, и волей-неволей Александр если не пристрастился, то во всяком случае приобщился к чтению.

Впрочем, этого требовала и программа обучения кадетов. К их услугам в училище была солидная библиотека, фонды которой пополнялись из года в год. Так, в апреле 1810 года по заявке Комитета Черноморского штурманского училища «доставлены из Москвы от содержателя Сенатской типографии Селивановского… книги в кожаном переплете под названием: Плутарх в пяти частях, два экземпляра; сочинения Василия Майкова, «Владимир» - поэма Жданова, «Россияда» Хераскова, стихотворения Оссиана и сочинения Державина в четырех частях по одному экземпляру; грамматику Резанова в бумажном переплете и десять разговоров французских в бумажном же переплете; да от иностранца Данучелли под названием «Телемах» на французском языке в бумажном же переплете» и т. п.

Стоило это приобретение немало: за два экземпляра Плутарха – 40 рублей, сочинения Державина – 20 рублей, а в общей сложности – 94 рубля 80 копеек!

И все-таки чтением, как и многими другими соблазнами, Александр увлекался ровно настолько, насколько это не мешало основному занятию – постижению математики, астрономии, навигации. Морскую службу Казарскому сосватали, не спрашивая его согласия, и он, подобно добропорядочному супругу, отдал ей свое сердце и помыслы. Он был благодарен судьбе за то, что она позволила ему приобщиться к делу, достойному дворянина, вырвала из монотонного течения буден провинциального захолустья. И это при всем при том, что тогдашнее состояние Черноморского флота способно было разочаровать самого заядлого оптимиста. По свидетельству одного из военных историков ХIХ столетия, «…деятельность портов умолкла, корабли гнили в гаванях, флот перестал плавать и в то время, когда гром непрерывных побед сопровождал русскую армию от Москвы до Парижа, когда она записывала в свои летописи Смоленск, Бородино, Красной, Дрезден, Лейпциг, Краон и Монмартр, черноморский флот был в полном и безмятежном усыплении».

К счастью для его питомцев, Черноморское штурманское училище было живым оазисом в этой полумертвой пустыне. Занятия, проводимые Латышевым, Ждановым, Дружининым – людьми просвещенными, бывалыми и неравнодушными, сопровождались захватывающими историями из личного опыта, приоткрывали кадетам страницы славного боевого прошлого Русского флота. Они учили будущих офицеров не только математическим и навигационным наукам, истории, географии и языкам, но и старались передать им эстафету доблести и сыновнего долга перед Отечеством.

Центральной фигурой среди преподавателей был, несомненно, Иван Жданов – блестящий эрудит, человек, мысливший широко и творчески. Выходец «из разночинцев российских греческого исповедания», он в 1762 году, одиннадцати лет от роду, исключительно благодаря своим незаурядным способностям к точным наукам был принят в Морской шляхетский кадетский корпус. Нынешней молодежи на его примере стоило бы задуматься, как труден и долог путь к истинным знаниям. Лишь через восемь лет Иван Жданов получил право именоваться «астрономии учеником», еще четыре года усердных занятий понадобилось ему, чтобы стать подмастерьем, и лишь в августе 1779 года он получил звание «математических и навигационных наук учителя».

В то время научная работа непременно сочеталась с практикой. Пять морских кампаний в послужном списке Жданова, на боевых судах он прошел путь от поручика до премьер-майора и вышел в отставку в шестидесятилетнем возрасте в чине 6-го класса, выслужив потомственное дворянство. Внук его, генерал-лейтенант Евгений Александрович Жданов, закончил Артиллерийскую академию и геодезическое отделение Академии Генерального штаба, в 70-х годах ХIX века возглавлял астрономо-геодезические работы в Бессарабии, а затем в Западном пограничном пространстве…

На уроки Луки Андреевича Латышева, который в молодости под началом Ф. Ф. Ушакова участвовал во взятии Корфу, нередко заглядывал сам Бардаки. В воспоминаниях бывалых моряков оживали образы Потемкина и Суворова, Ушакова и Сенявина, на грифельной доске возникали схемы морских баталий при Корфу, у Чесмы, Тендры и Керчи. Все это было совершенно непохоже на сегодняшний день флота, разжигало воображение, подогревало честолюбие, пробуждало в юных сердцах жажду подвига. Истинным кумиром, эталоном доблести и служения долгу с тех пор и до конца жизни стал для Александра Казарского адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин.

Восторженно внимал рассказам наставников и Николай Чижов. В отличие от Казарского, морскую карьеру он избрал самостоятельно, но выбор этот был скорее романтическим порывом нежели результатом трезвых раздумий. И, сопоставляя почерпанное в книгах, услышанное на уроках с повседневной реальностью, склонный к аналитическому мышлению юноша все чаще задавал себе опасный вопрос: почему? Куда приведут Николая Чижова мучительные поиски ответа, мы узнаем несколько позже. Пока же за окнами пансиона, за обшарпанными стенами учебного корпуса манил к себе десятками соблазнов малодой город — детище легендарного Потемкина, плод воображения талантливого архитектора И. И. Казакова, результат усилий многих тысяч безвестных мастеровых, собранных в устье Буга волей великолепного князя Тавриды. Уже сама дата рождения города и его имя отзывались в юных душах гордостью за дела предшественников, обещанием дальних странствий.*

С Лукой Андреевичем Латышевом приятельствовал сподвижник Сенявина капитан-лейтенант Скаловский. Для кадетов он был живой легендой. Казарский же — разбуди его среди ночи — мог в мельчайших подробностях вощспроизвести обстоятельства сражения брига «Александр» под командованием И. С. Скаловского с превосходящими силами неприятеля.

Давайте же и мы, читатель, откроем для себя эту, одну из многих, незаслуженно забытых страниц русской морской славы — хотя бы для того, чтобы лучше понять истоки подвига Александра Казарского, который ему еще предстоит совершить.

На исходе 1806 года эскадра вице-адмирала Сенявина крейсировала у берегов Долмации в Адриатическом море. В ночь с 16 на 17 декабря у острова Браццо на бриг «Александр» внезапно напали три канонерских лодки, тартана «Наполеон» и требака французского флота. При чем на их борту было около пятисот человек, артвооружение состояло из десяти пушек, в их числе — четыре 18-фунтового калибра. Команда русского брига насчитывала 75 моряков, вооружение — 12 четырехфунтовых орудий.

Окруженный неприятельскими судами, Скаловский приказал «встать под паруса» и приготовиться к бою. Позднее из уст в уста передавалась на флоте его знаменитая команда: «Долой фуфайки, ребята, нам будет жарко!»

Слабый ветер ограничивал возможности маневрирования, но бриг «Александр» смело атаковал вражеские суда, не допуская взять себя на абордаж. Бой продолжался около трех часов, отряд францзских судов вынужден был оставить район сражения, при чем одна канонерская лодка затонула на месте, а тартана «Наполеон» - на рейде в Споларто.

Так вот, Иван Семенович Скаловский, будучи еще гардемарином, имел возможность наблюдать строительство Николаева что называется с первых колышков. Он рассказывал любознательным кадетам:

– Безлюдные степи огласились говором нескольких тысяч работников, призванных из далеких губерней. Огромные караваны из середины государства со строительными материалами неслись по течению Днепра и Дона, тяжелые обозы тянулись по дурно устроенным дорогам к этому широко раскинутому новоселью...

К моменту нашего повествования Николаев был застроен главным образом на левом берегу реки Ингул. Центральную его часть занимала адмиралтейская верфь со слободой, к западу от нее простиралось гражданское предместье, к югу — военное. Главной улицей Николаева была Адмиральская набережная, к ней примыкали Адмиралтейская и Соборная площади. В числе первых строений города были дом главного командира Черноморского флота, ведомственные здания, штурманское училище, дворец Потемкина, купеческие дома. Вольнонаемные мастеровые, рабочий люд жили в землянках и полуземлянках, воинские команды — в казармах.

С восходом солнца призывно распахивались двери питейных заведений, греческих кабачков. В «обжорном ряду» шла бойкая торговля горячими пирогами, сбитнем, пряниками. Он был, пожалуй, главным предметом вожделения отощавших на спартанских харчах кадетов. Воспитанники трех николаевских училищ — штурманского, морского артиллерийского и корабельной архитектуры, точнее те из них, у кого водились деньжата, прооводили здесь все свободное время.

Казарский карманных денег почти никогда не имел — дядя был скуповат. К счастью, Чижов был менее стеснен в средствах и старался обставить совместные набеги на «обжорный ряд» таким образом, чтобы избавить самолюбивого товарища от чувства зависимости. Тем не менее, Александр дал себе слово расквитаться с ним по чести как только встанет на ноги.

*Николаев был построен и обрел свое имя 6 декабря 1789 года в память первой годовщины покорения Очакова. Святой Николай — покровитель мореплавателей.

5.

6-го мая 1813 года волонтеры Александр Казарский и Николай Чижов были записаны в Черноморский флот гардемаринами. До стажировки на бриге «Панагия» оставалось почти полтора месяца. Им впервые было разрешено присутствовать на весеннем балу в доме главного командира, и если Александр, во свсяком случае внешне, воспринял это событие спокойно, то Николя готовился к выходу в свет куда более тщательно, чем к испытанию по мореходной астрономии. Он заранее убедил себя в том, что на этом, первом в своей жизни, балу непременно влюбится. И, конечно же, влюбился — с первой же минуты. Дамой его сердца безоговорочно стала юная Зинаида — дочь капитана второго ранга Попандопуло. Отец очаровательной брюнетки командовал в то время одним из флотских экипажей в Севастополе, и на бал Зинаиду привела мать, впрочем, более походившая на ее старшую сестру. В отсутствии супруга она отнюдь не скучала в обществе молодых, но бывалых лейтенантов, предоставив дочери развлекаться по-своему. Так что Чижову удалось заангажировать Зинаиду сначала на полонез, затем на гавот и, в конце концов, на мазурку.



В перерывах между танцами на веранде подавали оранжад, вечер был безветренным и душным. Николай изо всех сил старался понравиться гордой гречанке: томно вздыхал, закатывал глаза, читал стихи, сыпал остротами, пытаясь заслужить ее внимание или хотя бы улыбку. Казарский же преимущественно помалкивал, ему было скучновато. Он чувствовал себя чужим и на балу, и в обществе увлеченного красавицей приятеля. Ему тоже нравилась Зинаида, но разве мог он соперничать с Чижовым в остроумии и изящной словестности?

А что же Зинаида?

Этикет не позволял девицам на выданье долго оставаться в обществе молодых людей. Допив свой оранжад, Зинаида улыбнется приятелям, сделает книксен и возвратится под крыло матери, не вызвав этим у нее особого восторга. А покидая бал, тридцатитрехлетняя матрона заметит:

– Этот, голубоглазый, гардемаринчик ничего себе, вы не находите, мадемуазель?

Заметим, что Чижов был кареглазым.

В ответ мадемуазель поведет худым смуглым плечиком, неопределенно фыркнет, но щечки у нее при этом зарумянятся.

А через неделю, тихим воскресным вечером, прогуливаясь в одиночестве по Адмиральской набережной, Александр – совершенно случайно! – встретит Зинаиду и ее мать и получит приглашение «отообедать в семейном кругу». Ради приличия такое же приглашение будет передано и Чижову.

Кому-кому, а супруге флотского офицера хорошо были известны и распорядок дня гардемаринов, и маршруты их воскресных променандов.

Впрочем, для Казарского этот обед в доме Зинаиды станет первым и последним. Мадам Попандопуло наведет справки в канцелярии штурманского училища и потеряет к худородному дворянчику всякий интерес. Чижов продолжит визиты, каждый из них станет темой его новых стихов и задушевных бесед с приятелем. После прочтения стихи запирались в заветную шкатулку, подаренную Николаю матерью.

Рассказывая взахлеб Александру о том, как они с Зинаидой музицируют в четыре руки на фортепиано, как прекрасно поет она романсы, как она умна и непосредствена, Николай будет недоумевать и даже сердиться, что тот не разделаяет его восторгов и спешит перевести разговор на другую тему.

Казарскому же не хотелось обсуждать с приятелем достоинства Зинаиды вовсе не потому, что он не способен был их оценить. Просто он знал о них гораздо больше. Все дело в том, что «случайные» встречи с девицей на набережной повторились не единожды, и, надо сказать, мать Зинаиды ни разу при этом не присутствовала. Что говорили они друг другу во время этих кратких свиданий, как далеко зашла их взаимная приязнь?

О том не знает никто и никогда уже не узнает. Среди сотен высохших, пожелтевших архивных документов, в немногочисленных и скупых свидетельствах современников Казарского об этом — ни полслова, ни полунамека. Многих потряс, поразил его подвиг, однако всех без исключения интересовало лишь внешнее его проявление, фактическое содержание. Мужество, отвага, хладнокровие, мастерство – этих качеств вполне достаточно для характеристики героя. Скрытный от природы, Казарский никому не позволял заглянуть к себе в душу. Личных дневников не вел – хватало и вахтеных журналов. Писем не писал – составлял боевые донесения...

Бриг «Панагия» выходил из Николаевской гавани утром 15 июня. Когда уже были отданы швартовы, Чижов в негустой толпе на пристани увидел Зинаиду. Он дернул приятеля за рукав:

– Гляди, Алексаша, пришла-таки проводить! Я ведь тебе говорил, а ты..

– А я и не сомневался, - ответил Казарский.

Плавание «Панагии» по Бугу и лиману до Глубокой пристани и Очакова, а затем обратно продлится два с половиной месяца. Зинаиду в Николаеве друзья уже не застанут – мать увезет ее в Одессу и вскоре выдаст замуж за за одного из будущих сподвижников «генерала-эфора» – князя Александра Ипсиланти. Была ли она счастлива в этом браке? Если и была, то недолго. 19 июля 1821 года в Валахии, у монастыря Драгони, позиции греческих инсургентов будут атакованы янычарами, и, срубленная с плеч ятаганом, голова ее мужа закатится в густые заросли полыни...

Ненастным февральским днем 1814 года приятели заглянули в уютный греческий кабачок – отметить производство в первый офицерский чин. Угощал мичман Казарский. Он неслыхано разбогател: семь рублей прислала мать, а крестный и вовсе расщедрился – подарил два червонца. Этого с лихвой хватило и на пошив офицерского мундира, и на приличный ужин с бутылкой контрабандного вина, да еще и осталось.

Полгода им вместе плавать на бомбардирской бригантине «Десна» под командой лейтенанта Мельникова. Затем пути их разойдутся навсегда. Совешив летом 1815 года два рейса в Измаил на бригантине «Клеопатра», Казарский подаст рапорт о переводе его на Дунайскую флотилию.

Чижов прослужит на Черном море до 1818 года, а затем будет переведен на Балтику. В 1821 году на бриге «Новая земля» под нчальством Федора Петровича Литке пройдет от Архангельска до Новой Земли. В четвертом номере журнала «Сын Отечества» за 1823 год опубликует частичное топографическое описание этой обширной группы островов, содержащее также интересные исторические, этнографические и иные сведения. Любопытно следующее замечание Чижова: «Новая Земля известна была русским с давнего времени, и еще древние новгородцы ходили на нее за промыслами». Его именем будет назван мыс на Кольском плуострове.

Журнал с заметками Чижова об арктической экспедиции попал в руки Казарского, он несколько раз с волнением перечитал их, по-хорошему завидуя однокашнику, перед которым, судя по всему, открывались широкие перспективы. Нет сомнений в том, что одаренный моряк сумел бы прославить свое имя и дальнейшими исследованиями Арктики, и ратными подвигами. Но судьба распорядилась иначе.

Вот что написано об этом в книге «Декабристы. Биографический справочник»: «За месяц до возмущения лейтенант второго флотского экипажа Николай Алексеевич Чижов был принят в Северное общество. 14 декабря был в гвардейском экипаже и первый сообщил о возмущении Московского полка и о прибытии нескольких рот оного на Петровскую площадь, с экипажем и сам туда же отправился. По приговору Верховного уголовного суда осужден к ссылке в Сибирь бессрочно. Высочайшим указом... повелено оставить на поселение сроком на 20 лет».

Справку эту стоит дополнить некоторыми подробностями.

Лейтенант 2-го флотского экипажа Николай Чижов служил и жил в Кронштадте, но уже утром 14 декабря прибыл в Петербург и отправился поднимать Измайловский полк. Однако измайловцы не поддались на агитацию, угрожали Чижову расправой, и ему пришлось покинуть казармы. На выходе он встретил руководителей Северного общества К. Ф. Рылеева и И. И. Пущина, которые шли в полк стой же целью. Чижов сумел убедить их в бесплодности таких попыток. Рылеев и Пущин повернули обратно.

Затем Чижов направился в Гвардейский экипаж. Его появление в казармах положило конец колебаниям большинства младших офицеров, а сообщение о восстании Московского полка придало решимости нижним чинам и помогло Н. А. Бестужеву вывести батальон моряков на площадь.

После разгрома восстания Чижов в течение трех суток скрывался на квартире своего дяди – профессора Петербургского университета, где и был арестован 17 декабря. Именно этой датой помечено распоряжение Николая I коменданту Петропавловской крепости: «Присылаемого при сем Чижова посадить осбо на гауптвахту».

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15