Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Александр черевченко имя на храме славы




страница14/15
Дата01.07.2017
Размер2.23 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Тяготится ли вчерашний боевой флотский офицер, признанный мастер морских баталий этими непривычными для него обязанностями Жалеет ли о столь крутом повороте судьбы Если это и так, то переживания Александра Ивановича, как всегда, скрыты от постороннего взгляда. Во всяком случае качество его работы от этого ничуть не страдает. Вскоре по вовращении из заграничной командировки, еще полный лондонских впечатлений, Казарский отправляется в Казань. Ему поручено провести ревизию здешнего адмиралтейства и вынести свое заключение о целесообразности дальнейшего его существования. Задача тем более ответственная, что Казанское адмиралтейство было детищем Петра Великого, одним из первенцев отечественного кораблестроения. Речные суда строились в Казани с незапамятных времен, морские — уже в ХVII веке. В 1710 году под руководством вице-губернатора Р. А. Кудрявцева были спущены на воду красавцы-корабли «Орел», «Полумесяц», «Северная Звезда» и «Казань». Прекрасные дубовые и сосновые леса в окрестностях города, отсутствие проблем с доставкой материалов побудили Петра Алексеевича учредить в Казани адмиралтейство. В 1718 году по Высочайшему Указу на берегу речки Казанки близ села Бижбалды возникла Адмиралтейская слобода, были построены первые семь эллингов. Земли под это строительство были отбраны у Успенско-Зилантова монастыря. Вся территория адмиралтейства – 4510 квадратных саженей – была окружена каналом, в соленой воде которого (соль доставлялась на баржах и по суху, возами) морили дубовые бревна. Канал охранял также верфи от пожаров. В слободе жили чины адмиралтейской службы – корабельные мастера и их ученики, капитаны строящихся судов, провиантмейстеры, писари, толмачи, караульные начальники, а также солдаты, матросы, плотники, пильщики, токари, кузнецы, литейшики – завезенный из разных губерний работный люд. Здесь же поселились и кожевенники, работавшие на казенном «пумповом» заводе, на котором производились насосы для откачки воды из корабельных трюмов. К приезду Казарского от него осталось одно воспоминание – завод был давно упразднен. Согласно Указу Петра, на верфях Казанского адмиралтейства строились военные суда для Каспийской флотилии: корабли, фрегаты, бриги, люгеры, транспорты, галиоты, а также эмбенские боты и канонерские лодки, «употребляемые при Астраханском порте для предохранения от нападения Киргиз-Кайсаков и других народов, а равно и для раъезда по Волге в прекращение разбойнических партий». В 1722 году Петр лично осматривал Казанское адмиралтейство, остался доволен работами и на построенных здесь кораблях вышел в поход против персидского шаха, завладев Дербентом, Баку и другими пунктами на Кавказском побережье Каспийского моря. Знал Казарский и о том, что в минувшую русско-турецкую войну Каспийская вренная флотилия оказала неоценимые услуги сухопутным войскам подвозом провианта и подкреплений в Закавказье. В состав ее входили 14 боевых судов, шесть транспортов, два парохода и 12 малых судов. Всего же за 112 лет своего существования — с 1718 по 1830 год – адмиралтейство спустило на воду 400 кораблей... Казарский внимательнецшим образом осмотрел эллнги и мастрерские, чертежные залы и склады, побывал на лесозаготовках. К адмиралтейству было приписано около 100 тысяч крестьян, преимущественно татар, чувашей и черемисов. Они выполняли самую черную, трудоемкую работу – валили, вывозили и тесали лес, сотнями гибли от болезней и невыносимых условий труда. В прежние времна лашманы – так на немецкий манер здесь называли тесальщиков – отвечали за сохранность каждого бревна, клейменного царскими вальдмейстерами, за их порчу или пропажу им рвали ноздри, нещадно пороли. Теперь наказания были смягчены, однако труд крепостных оставался по-прежнему тяжелым, подстать каторжному. Само же адмиралтейство, что называется, дышало на ладан – все обветшало настолько, что ремонтные работы обошлись бы дороже нового строительства. Куда проще и дешевле расширить уже существующую верфь в Астрахани, а лес – лес можно сплавлять по реке. Адмиралтейств-совет одобрил представленное флигель-адьютантом Казарским заключение, а император утвердил его без оговорок. В 1832 году флигель-адьютанту капитану первого ранга Казарскому поручается проверить на месте реальность проекта водного пути из Белого моря в Онежское озеро, представленный в Морское министерство инженером Лешевичем-Бородулиным. Следует заметить, что Онежское озеро приобрело значение соединительного звена водного пути из Архангельска в Неву еще при Петре I. В 1702 году два построенных на Архангельской верфи фрегата были доставлены из гавани Нюкчи, что в Онежской губе, в устье Невы на расстоянии 200 верст по разным рекам, а где и волоком, после через Свирь и далее вниз. Однако вопрос об устройстве водного пути между Белым и Балтийским морями оставался нерешенным. В 1800 году англичанин Армстронг и мещанин Жданов заявили о необходимости прорыть канал между Балтийским морем и Онежским озером. Павел I приказал генералу Деволану, возглавлявшему строительство Мариинского пути, осмотреть местность и вынести свое заключение. Однако со смертью Павла Петровича и этот проект лег под сукно. Вообще-то, начиная с Петра Великого, практически каждый российский монарх предпринимал шаги в этом направлении, но больно уж робкие и непоследовательные. При Александре I, в 1824 году, купеческий сын Антонов предложил соединить озеро у Повенца с рекою Выг, но внезапная смерть настигла Александра Павловича, и предложение это повисло в воздухе. И вот наконец, восемь лет спустя инженер Лешевич-Бородулин представил князю Меншикову описание и карту спроектированного им водного пути от озера до рек Выг и Телекинской, и Александр Казарский пустился в долгий и опасный по тем временам путь, пролегший по одному Богу известным малым рекам, переволокам, озерам и озерцам – из Белого моря в Онего. Да, проект вполне осуществим, – к такому выводу пришел Казарский и приложил к своему рапорту подробнейшее описание проделанного им пути. Однако император Николай уже и думать забыл о заинтересовавшей его на какое-то время проблеме Мариинского водного пути. Он уже весь был поглощен законотворчеством, созданием мануфактурных и коммерческих советов, организацией промышленных выставок и другими важными государственными делами. К тому же в самом разгаре был Егопетский кризис, паша Мухаммед Али теснил войска султана Махмуда II в Палестине, Сирии и Киликии, его военачальник Ибрахим-паша разбил турецкую армию у Коньи и наступал на Стамбул. Султан просил помощи у России, и Николай начал подготовку к новой войне. Когда ему было заниматься каким-то там каналом После долгих скитаний по инстанциям проект Лешевича-Бородулина и заключение, сделанное по нему Казарским, попали на стол глвноуправляющему путями сообщения графу Толю. От него и только от него зависило теперь решение вопроса. Граф же оказался не просто перестраховщиком, а перестраховщиком глупым и невежественным. И он, как теперь принято выражаться, зарубил проект на корню. Но удивляет не сам по себе этот печальный факт, потрясает его аргументация: «...должно решить сей вопрос отрицательно, ибо ненаселенность края и суровый климат оного не обещают тут никакого процветания промышленности. Притом тут не может быть и большой лесной доставки, ибо лесов, богатых большемерными деревьями, не должно предполагать на самом севере, умаляющем и искажающем суровостью климата все породы растений». 6. Не получив от Турции обещанного за участие в усмирении Греции Дамасского пашалыка, вице-король Египта Магомет Али-паша решил добиться этого силой оружия. Поводом же к войне послужил отказ Порты выплатить миллиародный, в пересчете на рубли, долг и противодействовать иммиграции египетских подданных в Сирию. К 30-м годам XIX века Египет лишь номинально числился вассалом Османской империи, фактически же египетская армия, наситывавшая 150 тысяч человек, и военно-морской флот, состоявший из 32 кораблей, значительно превосходили вооруженные силы Турции по своим боевым качествам. Война 1831-33 гг. не оставила в этом никаких сомнений. Западноевропейские державы отказались выступить в этой войне на стороне Турции, русский же император живо откликнулся на просьбу султана. Еще не были завершены двухсторонние переговоры о формах и сроках военной помощи, а в Николаев уже летели депеши из главного морского штаба: Меншиков торопил Грейга с подготовкой флота к экспедиции в Босфор, которая намечалась на весну будущего года. Главный командир Черноморского флота отвечал князю, что в назначенный срок к выходу в море будут готовы, не считая мелких судов, одиннадцать линейных кораблей и фрегатов. Однако Главный морской штаб должен позаботиться о срочной доставке в Севастополь морской провизии, поскольку флот располагает лишь трехмесячными запасами таковой для пяти кораблей и четырех фрегатов. Цифры эти, попавшись на глаза царю, и опроеделили численный состав первого отряда экспедиционной эскадры, который приказано было подготовить немедля и по первому требованию полномочного представителя царя – действительного статского советника Бутенева отправить в Константинопольских пролив. Общее руководство операцией и командование первым отрядом возлагалось на контр-адмирала Лазарева. Вежливо, «учитывая слабость здоровья», но достаточно твердо Грейг был отстранен от дела – царь так и не смог простить ему неудачи в кампании 1829 года. Для Лазарева же, назначенного к тому времени начальником штаба Черноморского флота, операция в Босфоре была последней ступенью на его пути к должности главного командира. Лазареву предписывалось: воспрепятствовать егопетскими войскам силою оружия вторгнуться в пределы Европейской Турции, для чего занять выгоднейшую позицию между Черным морем и Дарданеллами; не позволить египетскому флоту занять Дарданеллы; отклонять любые домогательства турецкого правительства о действиях в Архипелаге; но если египетский флот приблизится приблизится к Дарданеллам до широты мыса Баба, помочь турецкому флоту разгромить неприятеля. Грейгу же «по слабости здоровья» оставалось лишь «распорядиться о безостановочном следовании остальной части Черноморского флота в подкрепление первой». Капитан первого ранга Казарский прибыл в Севастополь в конце января. 2-го февраля первый отряд судов под командованием контр-адмирала Лазарева снялся курсом на Босфор. В его состав вошли линейные корабли «Память Евстафия», «Чесма», «Анапа», «Императрица Мария», 60-пушечные фрегаты «Тенедос», «Эривань», и «Варна», корвет «Сизополь» и бриг «Пегас». Команда к отплытию была дана внезапно, и десант погрузить не успели, зато также внезапно русские корабли уже 8 февраля появились на рейде в Буюкдере, охладив пыл готовых было форсировать Босфор отрядов Ибрагима-паши. Тем временем, выполняя данное царем поручение, Казарский готовил к отправке десант, который должен был следовать со вторым отрядом экспедиционной эскадры под командованием контр-адмирала Михаила Николаевича Кумани. В сжатые сроки необходимо было снарядить и погрузить на десантные суда 11 батальонов пехоты, восемь эскадронов кавалерии, 36 орудий, тысячи пудов пороха, аммуниции, провианта и фуража. Уже 13 марта флигель-адьютант Казарский докладывал князю Меншикову о том, что «при перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшй потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3 ½ от берега, и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре». Рейдовая погрузка – задача исключительно сложная даже при современном уровне техники. Но о трудностях, связанных с ее выполнением, Александр Иванович, как всегда, скромно умалчивал... 7. О целях последней командировки Казарского почти ничего не известно, поскольку завершена она не была. Немногие сохранившиеся документы той поры содержат отрывочные сведения о том, что Александру Ивановичу было поручено расследование каких-то серьезных злоупотреблений в Черноморском департаменте. С чем они были связаны, в чем выражались и кем были допущены, установить не удалось. Известно, что, прибыв в Николаев в первых числах июня, флигель-адьютант капитан первого ранга Казарский нанес визит главному командиру и имел с ним с глазу на глаз продолжительную беседу. Содержание ее нам неизвестно. Затем он посетил городское кладбище, где был похоронен недавно умерший его дядя. В течение следующей недели он неоднократно заезжал в управление Николаевского порта, знакомился с содержанием каких-то документов в строительной, казначейской и исплнительной экспедициях департамента. Все, кто видел Казарского в те дни, в один голос заявляют, что он был зело зол и рассержен, но выглядел по обыкновению здоровым, энергичным и бодрым. А 16-го июня Александра Ивановича не стало. «Скоропостижно скончался в Николаеве при ревизии Черноморского флота...» «Умер при невыясненных обстоятельствах...» Такими словами завершают жизнеописание Казарского его немногочисленные биографы. Тайна этой смерти не раскрыта по сей день. Однако целый ряд документов, хранящихся в ЦГА ВМФ, а также опубликованных в начале прошлого века, позволяют с большой долей уверености предположить, что это было хитро задуманное и дерзко осуществленное убийство. Аккуратно сброшюрованная архивариусом тетрадь – разрозненные заметки неведомого автора об известных и неизвестных нам флотоводцах того времени. Записки сделаны на листах, позаимствованных скорее всего из старой конторской книги. Что это – летопись текущих событий или мемуары старого служаки Видимо, все-таки последнее: отрывочные мысли, неуверенный старческий почерк... Автор сообщает, что Казарский был прислан «из С.-Петербурга в Николаев (…) произвести следствие в большом злоупотреблении и мздоимстве по Николевскому порту. Когда он открыл такие лица, которые за это должны быть сосланы в Сибирь на каторжную работу, он в тот же день был совешенно здоров, но на другой день скоропостижно умер. Но вскоре молва пронеслась, что он отравлен теми, которых приговорил в Сибирь. Отрыли могилу, анатомировали труп, нашли отраву, как сомнительную причину смерти столь скоропостижной у такого молодого и совершенно здорового человека накануне... В Николаеве в то время было все возможно безнаказанно делать. Обстоятельства (этого дела – авт.) преданы были забвению, хотя известны были подробно очень многим, служившим тогда в Черноморском флоте». Итак, версия автора заметок: Казарский погиб в результате заговора разоблаченных им казнокрадов и лихоимцев; преступники действовали дерзко, поскольку были уверены в своей безнаказанности; следствие по делу о скоропостижной смерти флигель-адьютанта капитана первого ранга Казарского велось спустя рукава и никакого криминала не обнаружило. В этой связи обращает на себя внимание следующее утверждение анонимного автора: «В Николаеве в то время было все возможно безнаказанно делать». Действительно, Черноморский флот в то время переживал пору междувластия: Грейг с нетерпением ждал возвращения Лазарева из Босфорской экспедици, с тем чтобы поскорее сдать ему дела и навсегда уехать в Санкт-Петербург. Желая подсластить горькую пилюлю отставки, царь назначил Алексея Самуиловича членом Государственного совета, поручил ему возглавить строительство Пулковской обсерватории. Астрономия была давним увлечением Грейга, мы помним, что еще в самом начале командования Черноморским флотом он с помощью Карла Кнорре, фактически своими руками, создал обсерваторию в собственном доме... Да и чего греха таить – в свои 58 лет Грейг был болен и стар. Ослабела некогда железная рука адмирала, которой он наводил на флоте порядок, вникая в каждую мелочь. Листая журнал замечаний, «сделанных Грейгом учреждениям и лицам Черноморского департамента за различные упущения по службе», поражаешься его всеведению и скрупулезности. Там, где речь шла о порядке и дисциплине, для главного командира мелочей не существовало: «1 августа 1825 года. Шкиперу 12 класса Сафонову. Арестован на две недели с содержанием на гауптвахте за непомерное пьянство, через каковое был полицией найден валяющимся на улице»... Расследование обстоятельств смерти А. И. Казарского, проведенное по приказу Грейга, зашло в тупик. Между тем слухи вокруг нее росли, ширились и, наконец, достигли Петербурга. В «Неофициальном отделе» ноябрьской книжки «Морского сборника» за 1907 год опубликована записка шефа копуса жандармов графа Ф. Х. Бенкендорфа начальнику Главного морского штаба князю А. С. Меншикову, датированная 8 октября 1833 года. Она была обнаружена автором публикации в архиве Николая I, среди его собственноручных резолюций по Морскому ведомству. Вот ее текст: «Дядя Казарского (…), умирая, оставил ему шкатулку с 70 тыс. руб., которая при смерти разграблена при большом участии Николаевского полицмейстера Автономова. Назначено следствие, и Казарский неоднократно говорил, что постарается непременно открыть виновных. Автономов был в связи с женой капитан-командора Михайловой, женщиной распутной и предприимчивого характера; у ней главною приятельницей была некая Роза Иванова, состоявшая в коротких сношениях с женой одного аптекаря. Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился за помощью к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал и оттого образовались на полу черные пятна, которые три раза были смываемы, но остались черными. Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули и ноги по ступни отвалились в гробу. Все это произошло менее, чем в двое суток. Назначенное Грейгом следствие ничего не открыло, другое следствие также ничего хорошего не обещает, ибо Автономов – ближайший родственник генерал-адьютанта Лазарева». Таким образом, шеф жандармов выдвинул иную версию: якобы Казарский был отравлен шайкой грабителей, боявшихся разоблачения. В записке названы конкретные имена, даны сжатые, но точные характеристики вероятных преступников. Все это очень похоже на правду, вот только трудно, просто невозможно поверить, что вице-адмирал Лазарев стал бы покрывать, выгораживать замешанного в тяжком преступлении родственника. Не исключено, что граф Александр Христофорович, этот непревзойденный мастер закулисных интриг, просто-напросто воспользовался этим трагическим случаем, чтоб из каких-то неведомых нам соображений очернить в глазах императора прославленного флотоводца. Впрочем, неисповедимы пути Господни, и далеко не всегда поступки великих людей делают им честь... Так или иначе, уж кто-кто, а граф Бенкендорф, в распоряжении которого находился мощнейший сыскной аппарат, мог бы добиться истины в этом деле невзирая на лица, если бы только захотел. Но он не захотел. Более того, царь почему-то поручил расследование не Бенкендорфу – профессионалу своего дела, а начальнику Главного морского штаба Меншикову. Вот резолюция Николая Павловича на записке шефа жандармов, адресованная Меншикову: «Поручаю вам лично, но возлагаю на вашу совесть открыть истину по прибытии в Николаев. Слишком ужасно». Да, все это действительно «слишком ужасно». Однако настораживает оговорка царя: «но возлагаю на вашу совесть». Что значит это загадочное «но» Издержку весьма своеобразного синтаксиса царя или же намек на какие-то важные и совершенно секретные обстоятельства, известные лишь ближайшему его окружению и тщательно скрываемые от непосвященных Вопреки указанию импрератора, Меншиков в Николаев не поехал. Взамен этого 8 ноября 1833 года он направил исправляющему должность главного командира Черноморского флота и портов вице-адмиралу Лазареву приказ «О назначении следственной комиссии для исследования дошедших до его императорского величества слухов о неестественной смерти флигель-адьютанта Казарского». Возглавил комиссию флигель-адьютант .капитан первого ранга Моллер (в прошлом – однокашник Казарского по Николаевскому штурманскому училищу, будущий морской министр). Сопредседателем был назначен исправляющий должность начальника штаба флота капитан первого ранга Дмитриев. Помогал им флота генерал-штаб-доктор Ланг. Уже 18 ноября Дмитриев докладывал Лазареву, что комиссия работу завершила, вынесла необходимое заключение и «представила оное господину начальнику Главного морского шатаба». Круг замкнулся, преступники избежали наказания, и зря потревоженный прах Александра Ивановича Казарского был возвращен в могилу на вечные времена... Ровно через 158 лет после трагической гибели героя нашего повествования, в июне 1991 года, его автор попытался хоть немного приподнять завесу над этой тайной. Если бы удалось установить, какой именно яд обрвал жизнь Александра Ивановича Казарского, можно было бы с большей уверенностью судить о том, что же произошло 16 июня 1833 года в Николаеве – несчастный случай, злодейское преступление или самоубийство. Ответить на этот вопрос взялось Латвийское республиканское бюро судебно-медицинской экспертизы. Увы, токсикология – наука точная, а взаписке Бенкендорфа слишком мало сведений, чтобы воссоздать реальную клиническую картину смерти. Не ясно, к примеру, как скоро после выпитого кофе почувтвовал в себе Казарский действие яда. Да и только лишь кофе содержал отраву Возможно, она была подмешана в первое блюдо или в ыпитое за обедом вино Во всяком случае с уверенностью можно исключить из числа вероятных ядов стрихнин или алкалоиды растительного происхождения – их горечь нельзя перебить никаким напитком или блюдом. Ужасающий вид мертвого тела никак не связан с отравлением и объясняется скорее всего выской температурой и степенью влажности атмосферы. Тот, кто бывал летом в Николаеве, знает, какая там стоит жара. Вот и все, что удалось установить судебно-медицинской экспертизе спустя полтора столетия после трагедии. 8. Александр Иванович Казарский умер в возрасте тридцати шести лет, в день своего рождения, в полном расцвете сил, на взлете своей необыкновенной карьеры. Нет сомнений в том, что что ему было суждено большое и славное будущее; природный ум и трудолюбие, отвага и предприимчивость поставили бы Казарского в ряд выдающихся флотоводцев того времени. Уже маячила на горизонте истории Крымская война, и вряд ли перед лицом смертельной для отчества опасности император Николай Павлович задержал бы во флигель-адьютантах боевого офицера, сумевшего в неравном сражении победить достойного противника. Как знать, какие славные подвиги мог бы совершить Казарский в Синопском сражении, на бастионах осажденного Севастополя Увы, об этом остается только гадать, судьба распорядилась иначе. А как сложились судьбы сослуживцев и соратников Александра Ивановича Штурман брига «Меркурий» Иван Петрович Прокофьев, произведенный в чин штабс-капитана, через год после сражения списался на берег и стал заведовать телеграфной семафорной станцией, установленной в Севастополе, на Мичманском (ныне Матросском) бульваре, поддерживая постоянную связь между кораблями и береговыми службами флота. Капитан-лейтенант Сергей Иосифович Скарятин плавал на фрегате «Поспешный» в должности старшего офицера – сперва под началом Казарского, затем Колтовского, участвовал во взятии Василико, Агатополя и крепости Инада. Затем командовал корветом «Ольга», захваченном у турок в Бургасе, занимал пост у Мессемврии. В 1837-38 гг., командуя бригом «Телемак», находился в Константинополе в распоряжении русской дипломатической миссии, плавал в Архипелаг, в 1839 году – в Черном море на бриге «Браилов» и через три года вышел в отставку в чине капитана первого ранга. Ничего не известно о дальнейшей судьбе мичмана, а затем лейтенанта флота Дмитрия Притупова. Сведения о нем в «Повседневной записи замечательных событий в русском флоте» ограничиваются его участием в сражении 14 мая 1829 года. Скорее всего, получив Владимира с бантом, двойной пожизненный пансион и дождавшись окончания войны, Притупов под каким-нибудь предлогом вышел в отставку и удалился в свое имение. Впрочем, это только предположение. Контр-адмирал Федолр Михайлович Новосильский в должности младшего флагмана Черноморской эскадры участвовал в истреблении турецкого флота под Синопом. В этом сражении он на корабле «Париж» повел в бой левую, подветренную колонну судов. Правую колонну возглавлял командующий эскадрой вице-адмирал Павел Степанович Нахимов. За эту операцию Новосильский был награжден орденом св. Гергия 3 класса и произведен в чин вице-адмирала. За отличие при обороне Севастополя Федор Михайлович удостоился золотой сабли с бриллиантами и надписью «За храбрость».
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15