Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Александр черевченко имя на храме славы




страница1/15
Дата01.07.2017
Размер2.23 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
АЛЕКСАНДР ЧЕРЕВЧЕНКО

ИМЯ НА ХРАМЕ СЛАВЫ

Исторический роман-хроника

ЧАСТЬ I. Волонтер

«Всепресветлейший, державнейший, великий государь император Александр Павлович, Самодержец Всероссийский, государь всемилостивейший!

Просит дворянин, отставной губернский секретарь Казарский Иван сын Кузьмин о ниже следующем:

находящегося при мне сына моего родного Александра, имеющего от роду 13 лет, обученного российской грамоте читать и писать, желаю я определить в Черноморское штурманское училище для изучения мореплавательных наук и потому осмеливаюсь всеподданнейше просить –

дабы Высочайшим Вашего Императорского Величества Указом повелено было, сие мое прошение принять упомянутого сына моего Александра определить в Черноморское штурманское училище в число воспитанников, а что точно сын мой из дворян, в том прилагаю копию с грамоты, данной мне Витебской губернией от Губернского предводителя дворянства и уездных дворянских депутатов…»

1.

Ужин в доме отставного губернского секретаря Казарского затянулся далеко за полночь. Скуповатый не столько по природе, сколько по необходимости – кроме жалования управляющего имением князя Любомирского, иных доходов Иван Кузьмич не имел – на этот раз он расщедрился. Стол ломился от закусок и горячительных напитков, гостиную освещали две дюжины восковых свечей, что уже само по себе было известной роскошью.



Виновник торжества – надворный советник Василий Семенович Казарский – был двоюродным братом хозяина дома и крестным его старшего сына Александра. В Дубровно* он завернул по пути из первопрестольной в столицу Черноморского флота Николаев. Крюк этот немалый сделан был, конечно же, не ради застолья. В письме к сановному родичу Иван Кузьмич покорнейше просил его принять участие в судьбе крестника. И Василий Семенович, располагавший некоторыми связями в Морском ведомстве, взялся определить отрока в Черноморское штурманское училище. Правда, связи эти распространялись не столь широко, чтобы крестника приняли на казенный кошт, – жить ему доведется в частном пансионе. Впрочем, нужную сумму Всилий Семенович выделял из собственного кошелька.

Отъезд назначили на завтрашнее утро – надворного советника подгоняли заботы государевой службы. Время было военное – близилась к победному завершению очередная турецкая кампания, и Василий Семенович, исхлопотавший для себя должность в Черноморском департаменте, спешил попасть в наградные списки.

Кроме него гостей за столом было всего двое: священник Дубровенского православного прихода, обучавший Сашу «российской грамоте читать и писать», да молодой ксендз, преподавший ему основы математики, латыни и французского языка.

Пожилой батюшка, отяжелевший от домашних настоек и наливок, к великому удовольствию хозяйки дома, нахваливал закуски; тем временем молодой веселый ксендз с преувеличенным вниманием слушал разлагольствования захмелевшего надворного советника:

– Тринадцать лет!.. Когда же, как ни в этом возрасте, надобно начинать восхождение по крутым ступеням, кои ведут дворянина к чинам и славе? Покорность воле наставников и прилежание к наукам завещал племени младому император Петр Великий, поощряет сие и продолжатель дел его славных император Александр Павлович, поставивший себе целью вернуть морю Черному имя Русского. Видится мне, что сия кампания не станет последней в извечном споре с Туреччиной за проливы, Балканские и Кавказские земли. Где, как ни на южном театре, сможет в будущем проявить себя офицер Российского флота?

Бодрые пророчества дальнего родича заставляли тяжко вздыхать украдкой Татьяну Гавриловну. Воображению несчастной матери рисовались клубы огня и дыма, мрачные пучины бездонных вод, готовых сомкнуться над головой ее сына. Иван Кузьмич согласно кивал, но и на его душе было невесело. С мыслью о том, что сыну суждена военная карьера, он свыкся давно – на что еще мог рассчитывать отпрыск захудалого дворянского рода? Семья велика, пять душ детей, в том числе три дочери-бесприданницы, всех надобно поставить на ноги, как-то по-людски пристроить в жизнь.

Может быть, и не стал бы Иван Кузьмич торопить расставание со старшим сыном, если бы ни одно веское обстоятельство. Казарский-старший прекрасно отдавал себе отчет в том, что болезнь, которую он до сей поры тщательно скрывал от окружающих, вскоре предъявит ему счет. Следовало привести в порядок свои земные дела.

Саша давно уже крепко спал в своей светелке. Не разбудили его ни тяжелые шаги отца на скрипучих деревянных ступенях, ни желтый свет свечи, озаривший спаленку среди ночи. Иначе Саша был бы ни мало удивлен. Отец был здесь редким гостем. По давно заведенному в семье правилу, целовал детей и желал им доброй ночи в гостиной. Он вообще был скуп и сдержан на ласку к детям, особенно к сыновьям. А теперь вот долго сидел подле него и, едва касаясь ладонью волос, гладил сына по темно-русой голове, всматривался в родные черты, прощался – наедине.

Уезжали с рассветом. Василий Семенович и напросившийся в попутчики до Могилева ксендз уже сидели в экипаже, а Татьяна Гавриловна все не отпускала сына из объятий. По обычаю голосили сестры. Младший брат с восторгом рассматривал причудливую медную сбрую запряженных в карету вороных. Кучер надворного советника в нетерпении постукивал кнутовищем по голенищу смазанного ворванью сапога. Наконец Иван Кузьмич, мягко отстранив супругу, трижды расцеловал и перекрестил сына.

Один из биографов А. И. Казарского, побывавший в Дубровно в 40-х годах ХIX века, со слов очевидцев записал некоторые подробности сцены прощания, в частности, признание Ивана Кузьмича, что честное имя – это единственное достояние, которое он оставляет сыну в наследство.

Ах, да – ружье, старинное охотничье ружье фигурировало в завещании отца. Впрочем, тогда, при расставании, о нем упомянуто не было.

Много лет спустя, заполняя очередной формулярный список «о службе и достоинствах», флигель-адъютант и кавалер гвардейского экипажа капитан первого ранга Александр Иванович Казарский в графе «имеет ли за собою, за родителями или, когда женат, за женою недвижимое имение» напишет: «Не имею».

День выдался ненастным. Почтовый тракт тянулся вдоль Днепра, по его левому берегу, серая водная гладь с пузырями дождя на поверхности заполняла собою весь пейзаж за окном экипажа, и Саше Казарскому казалось, что они не едут, а плывут по скучной равнине.

Это было его первое плавание.

Далека дорога от Дубровно до Николаева – уже и Орша, и Понизовье, и Копысь позади, а конца пути не видать.

Ксендз оказался разговорчивым, остроумным попутчиком. Он ехал на свадьбу сестры в Могилев и вез с собою большую вализу** гостинцев, в том числе сладкий бимбер – крепкую монастырскую водку. Это пришлось весьма кстати – Василий Семенович страдал похмельем. После двух-трех добрых чарок надворный советник надолго впал в дремоту, и внимание ксендза переключилось на Сашу, которого слегка подташнивало от тряской езды по бесчисленным ухабам. Ксендз подтрунивал над будущим волонтером, угощая его домашней снедью:

– Напружно пан маринаж не хце покоштовать тего рольмопса. Пшецеж навет вспанялы ангельски адмирал пан Нельсон лечи сен од хоробы морскей вылончне рольмопсами! Нех пан мне веже, то ест правда, як бога кохам!..***

В Могилеве распрощались с ксендзом. Покуда кучер кормил и поил лошадей, похлебали щей в придорожном трактире, и опять – веста за верстой – то серая пелена непогоды за окошками экипажа, то раскаленная пыль степей, ухабы да кочки.

Юный Казарский, конечно, не мог знать о том, что насколько унылой и долгой казалась ему тогда эта дорога, настолько блистательной и короткой окажется его собственная судьба.

*Ныне районный центр Витебской области Белоруссии.

**Вализа (польск.) – корзина.

***Напрасно пан моряк не желает попробовать этот рольмопс. Ведь даже знаменитый английский адмирал Нельсон лечится от морской болезни исключительно рольмопсами. Это истинная правда, ей богу! (польск.)

2.

Сказать, что директор штурманского училища генерал-майор Бардаки был не в духе, значит, не сказать ничего. Иван Григорьевич был взбешен! Вылетев пулей из дверей дома главного командира Черноморского флота, он сердито отмахнулся от адьютанта, распахнувшего перед ним дверцу открытого экипажа, широким шагом пересек Адмиралтейскую площадь, не вошел, а скорее ворвался в здание училища и заперся в кабинете. Адъютант, занявший свое место в приемной, казенным голосом объявил немногочисленным посетителям, преимущественно ищущим протекции греческим торговцам:



– Его превосходительство господин директор занят-с, приема не будет. Па-апрошу очистить помещение!

Убедившись, что последний посетитель затворил за собою дверь, адъютант подошел к буфету, поставил на серебряный поднос блюдо с доставленной утром черешней, бутылку вина и вместительную оловянную чарку. Затем, минуту поразмыслив, покачал головой и заменил вино перцовой, а блюдо с ягодой глиняной миской с ржаными сухарями.

Он был неплохим адъютантом и досконально изучил привычки генерал-майора. Визиты к главному командиру флота неизменно приводили старого вояку в состояние ярости. Нынче лишь излюбленное суворовское снадобье – перцовая – могло вернуть ему душевное равновесие и природный оптимизм.

Стоит чуть подробнее рассказать об этом незаурядном человеке, сыгравшем достойную роль в судьбе героя нашего повествования.

Уроженец Греции, Бардаки получил начальное образование в Тосканском училище, учрежденном в 1774 году графом А. Г. Орловым. С медалью «За успешное изучение морских наук» закончил Петербургский корпус чужестранных единоверцев. Направленный в Херсон в распоряжение генерал-поручика Ганнибала, был определен на Черноморский флот «за мичмана».

Во все времена чины и награды на Российском флоте имели стойкий соленый привкус. Это не столько соль морской воды, сколько соль крови и пота, пролитых во славу Русского флага. Лишь через семь долгих лет Бардаки был произведен в чин лейтенанта и получил под свою команду шхуну «Измаил». С тех пор жизнь его полна приключений, достойных пера Стивенсона и Дюма.

Первый же самостоятельный рейс закончился для Бардаки, как и для всего экипажа шхуны «Измаил», пленом. Прибытие ее на Константинопольский рейд по несчастию совпало с началом очередной русско-турецкой войны. В предрассветных сумерках шхуну окружили гребные суда неприятеля, команда была захвачена врасплох. Трудно сказать, чем бы все это обернулось для молодого офицера, но не в его характере было полагаться на волю случая. В сентябре 1787 года он совершил дерзкий побег из-под стражи, «тайным образом», т. е. выдав себя за отставшего от рейса матроса, добрался до Ливорно на купеческом судне, а затем – берегом! – возвратился в Севастополь. Рискованное предприятие, если учесть расстояние и бушевавшую на юго-востоке Европы войну.

Отвага и предприимчивость лейтенанта были оценены по достоинству. Вскоре по возвращении из плена он назначается флаг-офицером при командире Черноморской эскадры контр-адмирале Войновиче. Однако постоянная опека флагмана, чья нерешительность в ту войну граничила с трусостью, претила деятельной натуре Бардаки. Рапорт на имя Потемкина – и в 1789 году светлейший назначает храброго грека командиром отряда корсарских судов «для поиска неприятеля» на линии Севастополь – Очаков.

Корсары Бардаки действовали решительно и беспощадно. В одном из поисков отряд взял на абордаж и уничтожил пять турецких судов. В ходе другой операции высадил десант на румелийский берег и сжег Констанцу, где находились главные провиантские склады турецкой армии, рассеяв при этом оборонявшую город конницу.

Проявил себя Бардаки и в сражении с турецким флотом у Гаджибея. А при штурме Измаила пустил ко дну три неприятельских судна и во главе морского десанта занял один из бастионов неприступной крепости, за что был награжден орденом св. Георгия 4-го класса.

Назначенный флаг-капитаном в эскадру вице-адмирала де Рибаса, Иван Григорьевич отличился под стенами Браилова, а затем, под началом того же де Рибаса, строил Одессу…

И, кажется, совсем недавно все это было, да быльем поросло. Не стало Потемкина, злыми кознями тайных недругов уволен от дел Ушаков – и умолкли пилы и топоры на верфях Херсона и Николаева, а осиротевший Черноморский флот растерял былую славу, прячется по гаваням, отстраненный пассивностью своего главного командира от участия в войне с вероломной Портой…

Такие вот невеселые мысли одолевали старого моряка в то летнее утро 1811 года. А ведь он мог бы еще послужить России, ставшей его вторым Отечеством, – и на море, и здесь, в стенах училища, где, по замыслу Потемкина, должно коваться будущее Черноморского флота. Но, судя по всему, навсегда закатилась звезда Бардаки. Явная опала при императоре Павле и скрытая, тем паче обидная, при его сыне Александре. Должность директора штурманского училища – лишь дань его прежним заслугам, от которых некуда деваться даже царю.

Иван Григорьевич принял училище у нынешнего главного командира Черноморского флота вице-адмирала Языкова в самом плачевном состоянии. По настоянию генерал-майора строительная экспедиция Черноморского департамента провела экспертизу здания. В докладной записке на имя главного командира обер-интендант Тихомиров бесстрастно перечисляет объекты, подлежащие немедленному ремонту. Сгнило около 160 квадратных сажень кровли на корпусе. Требовали замены 462 квадратных сажени стеновых бревен. Полностью пришли в негодность девять голландских печей. В столовой вконец обветшали пять дверей с коробами, с гнили доски в полах, плинтусы, оконные рамы. В классах требовали капитального ремонта еще девять голландских печей, трое дверей, шесть оконных створок, стекла давно нуждаются в замене. В покоях учителя Соколовского обрушилась печь, проржавели дверцы и полудверцы. В пекарне и кухне необходимо «в пекарных печах своды сломать и склепать вновь, сломать и склепать два очага» и т. д., и т. п.

Резолюция Языкова была краткой и недвусмысленной: «…Что же принадлежит до худостей в разных частях зданий штурманского училища, показанных по приложенной смете, то необходимо починить своими рабочими и материалами с возможным ограничением».

Хранящееся в ЦГА ВМФ дело «О ремонте зданий Черноморского штурманского училища, канцелярии главного командира, казарм и госпиталя в Николаеве» содержит немало любопытных документов.

Следуя указаниям главного командира – произвести ремонт помещений училища «своими рабочими и материалами с возможным ограничением», строительная экспедиция испросила на все 6 тысяч 399 рублей 79 и ¼ копейки. Однако в пояснительной записке к смете расходов на ремонт все тот же обер-интендант Тихомиров заметил, что в связи с удорожанием материалов в среднем на 30 процентов фактическая стоимость работ составит 8 тысяч 319 рублей 72 и ¼ копейки.

Судя по всему, замечание это Языков попросту проигнорировал, ибо в недрах строительной экспедиции родилось новое прошение имя «вице-адмирала и кавалера»:

«В следствии предписаний Вашего высокопревосходительства о проведении ныне в штурманском училище одних только внутренних исправлений, а из наружных что самое необходимое, - строительная экспедиция находит самонеобходимейшим исправление над училищем и над галереею кровли, дабы не упустить удобного теперь времени и не подвергнуть через худость кровли большим починкам. По неотысканию вольных (рабочих), кои бы согласились производить исправление оной за изчисленную сумму, (экспедиция) полагает учинить таковое исправление казенными в свободное от работ время с выплатою им не превышающей сметы суммы, изкупив нужные к тому материалы по приложенной при сем выписке… за неимением их в порту, о чем представляет на резолюцию Вашего высокопревосходительства и ежели таковое положение экспедиции удостоено будет Вашего утверждения, то не оставите повелением об отпуске в исполнительную экспедицию тысячи рублей на покупку материалов и выдачу за работу».

Подобных прошений в деле несколько. Языков упрямился, отмалчивался или придирчиво требовал от строителей новых объяснений; не менее упрямый Бардаки бомбардировал строительную экспедицию напоминаниями. В конце концов, уломали-таки главного командира, вытрясли из него искомую тысячу. Но, черт побери, сколько это стоило всем крови и нервов!

Воистину, за прошедшие с тех пор 200 лет мы успели растерять намертво позабыть немало славных традиций, бережно храня и лелея лишь одну – традицию бюрократической волокиты. Сколько похожих дел хранят наши бесчисленные государственные и ведомственные архивы, число их с каждым годом множится и конца этому, увы, не видать…

Кстати говоря, смета расходов на ремонт канцелярии главного командира была утверждена им без проволочек и составила ни много ни мало 15 тысяч 903 рубля 54 копейки. И ремонт производили не казенные, а вольные специалисты, то есть качество работ было гарантировано.

Так или иначе, но с приходом Бардаки положение дел в училище во многом изменилось к лучшему. Генерал-майор перво-наперво разогнал невежд и казнокрадов, привлек к преподаванию сподвижника Ф. Ф. Ушакова – отменного математика Латышева, опытных штурманов Жданова и Дружинина. Николаевскому депо навигационных карт усилиями Бардаки было предписано обеспечивать училище наглядными пособиями. Училище получило в свое распоряжение бригантину «Михаил», в учебных походах на ее борту будущие офицеры флота закрепляли на практике знания по кораблевождению, учились парусному и артиллерийскому делу.

Поощрял Иван Григорьевич и устройство пансионов. И без того скудный казенный кошт урезался из года в год, экономить на нуждах училища стало правилом еще при бывшем главном командире флота маркизе де Траверсе. Теперь его сменил Языков, а маркиз стал морским министром империи. Два сапога пара, прости Господи.

Только один выход из этого тупика видел генерал Бардаки – вернуть Черноморскому штурманскому училищу статус морского кадетского корпуса, каковым и было это учебное заведение с момента его создания и до кончины князя Потемкина. С таким предложением Бардаки не единожды обращался в Морское ведомство по команде, через главного командира, но ответа не получил. Подозревая в этом – и не без основания! – происки Языкова, решился, наконец, направить прошение через его голову. И вот результат. Насмешливо сощурив и без того узкие татарские глазки, вице-адмирал вручил ему сегодня официальный отказ Адмиралтейского департамента с собственноручной припиской де Трверсе, советовавшего директору «не утруждать себя впредь тщетными хлопотами». Да еще выговорил генералу за нарушение субординации.

Мало того, Иван Григорьевич оказался невольным свидетелем очередного конфуза русской эскадры на военном театре. Уступив, в конце концов, настоятельным требованиям командующего Дунайской армией, Языков отправил эскадру на перехват турецких транспортов, снабжавших осажденные с суши крепостные гарнизоны порохом, оружием и провиантом. И вот итог этого, с позволения сказать, крейсерства. Проболтавшись без толку в море в течение двух недель и так и не встретившись с неприятельскими судами, эскадра вернулась в Севастополь с двумястами пятьюдесятью цинготными на борту!

Языков с отсутствующим видом выслушал рапорт флаг-офицера и, обращаясь почему-то к Бардаки, торжествующе поднял палец:

– Теперь-то и маркиз де Траверсе, и сам Его Величество Государь Император увидят воочию, сколь нелепы и безосновательны притязания Дунайской армии на мощь Черноморской эскадры. Осмелюсь заметить, милостивый государь Иван Григорьевич, что столь почитаемые вами и князь Багратион*, и генерал-поручик Каменский, и даже сам Михайло Илларионович Кутузов-Голенищев, какими бы непревзойденными стратегами на сухопутном театре они ни были, не могут быть указчиками мне, главному командиру флота, в искусстве морских баталий!

Наверное, генерал-майору следовало бы промолчать да и откланяться с миром, но сердце темпераментного грека не вынесло столь дерзкого самодовольства:

– Помилуйте, Ваше высокопревосходительство! – воскликнул Бардаки, задыхаясь от обиды и гнева. – Из слов ваших следует, что упомянутые достойные мужи виновны в том, что нижних чинов на кораблях потчуют протухшей свининой и червивыми сухарями? Отчего же в таком случае не пойти далее? Давайте укорим их в том, что ваш протеже кнтр-адмирал Сарычев** дважды в ходе минувшей кампании не смог подступиться с флотом к Варне и самым постыдным образом разгуливал по Черному морю в безопасном удалении от неприятеля с гнилыми кораблями, оборванными снастями и парусами. И в том, что сей стратег морских баталий с целой эскадрой и пятью тысячами десанта на борту, получив приказание овладеет Требизондом, впадает в панику при виде десятка турецких катеров в Платанской бухте и ретируется в Севастополь…

Да, отношения с главным командиром были вконец испорчены. Впрочем, они никогда прежде не отличались ни теплотой, ни доверительностью. Прямой потомок Енгулея-мурзы Языка, перебежавшего в 1360 году из Золотой орды к великому князю Дмитрию Иоанновичу и принявшего православие с именем Алексея, Николай Львович Языков был чрезвычайно горд своим происхождением, любил напоминать о нем к месту и не к месту, а на сослуживцев худородных, таких, как, к примеру, Бардаки, поглядывал свысока. И уж вовсе непомерная гордыня обуяла Языкова после того, как в 1778 году ему, тогда еще капитану второго ранга, доверено было командовать шлюпкой, в которой государыня императрица соизволила переправляться из Бреславля на Таврический берег и обратно. За сей «подвиг» Николай Львович был пожалован золотой табакеркой, которую демонстрировал на всех балах и приемах, всякий раз сопровождая показ пространным изложением этого эпохального события.

Табакерка, подаренная Языкову Екатериной, казалось бы, должна была сыграть роковую роль при воцарении на престол ее сына Павла, ненавидевшего мать и все, что было с нею связано. Но гроза прошла стороной и скорее всего по той веской причине, что фанфаронистого и трусоватого потомка Енгулея-мурзы явно недолюбливал Потемкин. Зато Александр I обласкал владельца золотой табакерки сверх всякого ожидания. В 1805 году, обойдя многих своих куда более достойных сослуживцев, Языков был произведен в вице-адмиралы белого флага Черноморского флота*** и назначен директором штурманского училища. С 1809 года, после назначения маркиза де Траверсе морским министром, исправлял должность главного командира Черноморского флота и два года спустя, несмотря на явную неспособность управлять сложным военным объединением, был в этой должности утвержден.

Нерешительность Языкова в ходе турецкой кампании 1806 – 1812 гг. стала на флоте притчей во языцех. И, с легкой руки Ивана Григорьевича Бардаки, знавшего его смолоду, за ним закрепилось прозвище Не-тронь-меня. Все дело в том, что в 1871 году Языков плавал в Ливорно на корабле под названием «Не тронь меня». Николай Львович знал или догадывался о происхождении обидного прозвища и мстил генерал-майору мелочной опекой в делах училища, доносами в Петербург и всякого рода мелкими пакостями. Сегодняшний отказ Адмиралтейского департамента и ядовитая ремарка де Траверсе, бесспорно, результат интриг адмирала Не-тронь-меня.

«И добивается сей мурза одного – моего прошения об отставке. Но таковой радости я ему не доставлю». Таким вот решением подытожил свои невеселые раздумья старый вояка. И позвонил в колокольчик. В дверях выросла стройная фигура молодого адьютанта.

– Чарку перцовки и список нового набора! – приказал Бардаки.

Развернул список, долго всматривался в незнакомые имена. Кто они, как сложатся их судьбы, какие страницы предстоит им вписать в историю Российского флота?

Одним духом осушил чарку и поставил на гербовой бумаге размашистую подпись. Еще раз пробежал глазами утвержденный им документ. В числе других в списке значилась и фамилия Казарского.

*В 1809 году командующий Дунайской армией князь М. П. Багратион писал Языкову о необходимости бомбардировки Варны с моря и ксиления отряда судов, крейсировавшего в устье Дуная. Языков в ответном послании сообщил князю, что не может выполнить этого требования, более того, отзывает крейсера, полагая опасным плавание в море при наступлении равноденствия. Доводы Языкова не убедили Багратиона, он жаловался на адмирала, но безрезультатно.

** Контр-адмирал А. А. Сарычев в 1810 году командовал эскадрой у Анатолийского побережья. Позорно провалил все порученные операции. Последняя, о которой вспоминает Бардаки, проводилась по личному указания царя. Эскадра должна была высадить и поддержать артиллерией десант для овладения Трапезундом. Встретив в Платанской бухте, на подходе к Трапезунду, незначительное сопротивление турок, Сарычев повернул эскадру вспять. Трусость эта стоила ему должности. Тем не менее в 1820 году произведен в вице-адмиралы.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15