Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Адиз Кусаев На обложке Город Грозный Страница Первая




страница15/17
Дата06.01.2017
Размер3.76 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

Пушкинские строки
Уж третий год изгнанья я считал

И оголялись третий раз опушки,

Когда счастливо первые читал

Слова я: мама, мир, отчизна, Пушкин.

Потом я слышал из различных уст

Стихи его – и в школе, и в дороге,

И радостно учил сам наизусть

Поэта не стареющие строки.

И с каждым разом познавал я их,

Словно открытья, что щедрей с годами.

Мечты, надежды наши жили в них,

Простыми обозначены словами.

От нас неотделимые, как мысль,

Живут и ныне пушкинские строки,

Весенним светом озаряя жизнь,

Даруя веру и деля тревоги.

С его героев мы пример берем

И учимся у них всегда и всюду.

Людские чувства пробуждать добром

И возвышать любовь, подобно чуду.

Всегда сопровождают в жизни нас –

Всех дел побед и поисков истоки, -

Сияя каждой гранью, как алмаз,

Немеркнущие пушкинские строки!



М.Ю.Лермонтов
Начинаем свой рассказ о Михаиле Юрьевиче Лермонтове - поэте, человеке, офицере, - ставшем легендой еще при жизни, завоевавшем признание и восхищение всякого неравнодушного к поэзии сер­дца - особенно на Кавказе, и вернее всего - в Чечне.

«Начало поэзии о нашем крае по­ложили бессмертные творения А. Пуш­кина о Кавказе, о кавказских горцах. За ними последовали шедевры кав­казской прозы и поэзии

М. Лермонто­ва, который воспел свободу и осудил Кавказскую войну. Он занимает в ис­тории Кавказа совершенно особое место: для северокавказцев он не про­сто «певец Кавказа», он для них свой по духу», - писал о М.Ю. Лермонтове Абдурахман Авторханов еще в конце тридцатых годов прошлого века.

Мужествен­ный, мечтательный, свободолюбивый, со смуглым лицом и темными глаза­ми, Лермонтов больше походил на горца, чем на русского. Сравнивая поэзию А. Пушкина с поэзией М. Лер­монтова, замечательный русский поэт Павел Антокольский заметил не без упрека в адрес первого: «Никогда М. Лермонтов не сказал бы: «Кавказ подо мною...» (А. Пушкин, «Кавказ...». -А.К.), потому что он был внутри Кавказа». Неудивительно, что многие поколения молодежи учились любви к Кавказу в одинаковой мере, как у величественной кавказской поэзии М. Лермонтова, так и у богатого кавказс­кого фольклора».

...Хотя в юбилейных речах и не принято говорить о великих людях приземленно, как повелось издревле, мы сегодня решили немного отсту­пить от этого правила, нарисовать беспристрастный портрет М.Ю. Лер­монтова - человека сложной, траги­ческой судьбы.

Рисуя его реалистический портрет, мы будем руководствоваться исклю­чительно высказываниями и воспоми­наниями самого М. Ю. Лермонтова, его родственников и людей, с которыми он вместе учился, служил, которые его хорошо знали, с которыми он дру­жил или враждовал.

«Я поэт. Этим и интересен», - писал о себе В. В. Маяковский. То же самое мог бы сказать о себе и Лермон­тов, ярчайшей звездой промелькнув­ший в небе русской поэзии и... про­живший на грешной земле всего двад­цать семь лет. А еще этот гений поэзии с полным правом мог бы доба­вить: «Я - художник». Он был и в этом плане очень талантлив. Извест­ный исследователь живописного наследия поэта Николай Пахомов весьма восторженно писал об этой грани дара поэта: «Порой Лермонтов-художник опережал Лермонтова-поэта, и только в сопоставлении с рисунками и картинами вполне раскрываются перед нами стихи и проза писателя».

А современный исследователь творчества М. Ю. Лермонтова, известный литературовед Г. Индербаев пишет в своей статье «Наш край в живописи

М.Ю. Лермонтова»: «У пейзажей и рисунков Лермонтова есть редкостная особенность. Они - не свободные вариации. В своих прекрасных рисунка и картинах Лермонтов очень наблюдателен, этнографически и краеведчески точен. Истинность сказанного легко доказывается при сопоставлении образных картин стихотворения «Валерик» и фрагмента акварели «Эпизод сражения при реке Валерик».

При всем своем разностороннем даровании - поэт и прозаик, драматург и этнограф, художник и переводчик - М.Ю. Лермонтов оставался в жизни человеком неприкаянным и отвергнутым, человеком сложного и непредсказуемого характера: выдающийся как поэт, неуживчивый и завистливый как товарищ, отчаянный и самонадеянный как офицер, острослов и задира как собеседник, искатель приключений как влюбленный… Несомненно одно: это была противоречивая, но неординарная натура.

Видимо, все эти сошедшиеся в одном характере черты были в какой-то мере следствием драмы детства поэта. «Отец его был игрок, - писал в своих воспоминаниях хорошо знавший М.Ю.Лермонтова и его творчество литературный критик А.Таран, - а история матери - целый роман». Отношения родителей не сложились. Бабушка (со стороны матери) крайне негативно относилась к своему зятю, отцу поэта. И когда мать Лермонтова, Марья Михайловна, умерла (будущему поэту тогда было всего два года), - воспитание внука полностью взяла на себя бабушка, Елизавета Арсеньева. Отец же поэта уехал, редко виделся с сыном и скончался в 1831 г. (когда будуще­му поэту было сем­надцать лет). Иссле­дователь жизни и творчества М. Ю. Лермонтова В.Мануйлов писал по этому поводу: «Трудно сказать, кто был прав и кто виноват в этой семейной распре. Для нас важен лишь факт непримиримых столкновений между матерью, отцом и бабушкой Лермонтова». Сам же поэт писал в одном из черновых набросков в 1831 году:
«Я – сын страданья.

Мой отец

Не знал покоя, под конец.

В слезах угасла мать моя;

От них один остался я,

Ненужный член в пиру чужом –

Младая ветвь на пне сухом…»
Взаимоисключающе разноречивы свидетельства современников о вели­ком поэте. Так писал, например, о Лер­монтове-студенте Московского универ­ситета его однокашник, известный в свое время публицист П.Вистенгоф: «Студент Лермонтов имел тяжёлый, несходчивый характер, держал себя совершенно отдельно от всех товарищей, за что, в свою очередь, и ему платили тем же: его не любили, отдаля­лись от него... Роста он был небольшо­го, сложен некрасиво, лицом смугл, темные волосы его были приглажены на голове, темно-карие большие глаза пронзительно впивались в человека».

А известная поэтесса середины XIX века Е.Ростопчина (в девичестве - Сушкова), хорошо знавшая поэта еще в юношеские годы (поэт даже ухажи­вал за ней одно время - А.К.) писала в письме к Александру Дюма-отцу, всемирно известному французскому писателю: «Не признавая возможнос­ти нравиться, Лермонтов решал со­блазнять или пугать и драпироваться в байронизм, который в его годы был в моде. Со временем его вкусы приняли другое направление: насмешли­вый, едкий, ловкий - про­казы, шалости, шутки всякого рода сде­лались его любимым заня­тием. Вместе с тем - пол­ный ума, независи­мый, богатый, он сделался душой молодых высше­го круга. Он был первым в бесе­дах, в удо­вольствиях, в кутежах...».

А вот что пишет о по­эте его со­временник, известный журналист 40-х годов XIX века В. Бурнашев: «Ка­кие прелестные стихи пишет он! Такие стихи разве только Пушки­ну удавались! Стихи моего однокашни­ка (по Московскому университету. - А.К.) Лермон­това отличаются необыкновен­ною музыкальностью и певучестью: они сами собой так и входят в память читающего их, словно ария или сона­та. Когда я слушаю их, мне кажется, что вслух мой так и льются звуки самой высокой гармонии.

Я бешусь, - писал далее В.Бурнашев, - на Лермонтова главное за то, что он ничего не хочет давать в печать и за то, что он повесничает со своим талантом, по-моему, просто-напросто оскорбляет божественный свой дар, избирая для своих стихотворений сюжеты совершенно неподходящего характера. Кто бы мог подумать, что такой очаровательный талант - принадлежность такого склочного сорви­головы».

То, что М.Ю.Лермонтов был отча­янной храбрости сорвиголовой (может, он просто искал смерти? -А.К.), подтверждают многие мемуа­ристы. Офицер-драгун, выросший на Кавказе, близкий друг многих декаб­ристов, сосланных, как и Лермонтов, на «погибельный Кавказ», поручик Константин Мамацев, неоднократно видевший поэта-офицера в деле, бу­дучи участником чеченского похода генерала А. Галафеева и знаменито­го Валерикского сражения, писал в своих воспоминаниях: «Как замеча­тельный поэт, Лермонтов давно оце­нен по достоинству, но как об офице­ре, о нем идут бесконечные споры. Я полагаю, впрочем, что Лер­монтов никогда не сделал бы на этом трудном поприще блистательной карьеры - для этого у него не доставало терпения и выдержки. Он был отчаянно храбр, удивлял своей удалью даже старых кавказских джигитов, но это не было его призванием, и военный мундир он носил только потому, что тогда вся моло­дежь известных фамилий служила в гвардии. Даже в этом походе Лермонтов не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая ко­мета, бродила всюду, появ­ляясь там, где ей вздумается, в бою искала самых опас­ных мест». (Захаров В. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. К 190-летию со дня рождения поэта. М., 2004).

Первое горячее дело, в котором довелось участвовать К. Мамацеву и М. Лермонтову, «...произошло 11 июня 1840 года (Валерикское сражение. - А.К.), когда войска генерала

А. Гала­феева проходили дремучий Гойтинский лес и вышли, наконец, на неболь­шую поляну и на берегах реки Вале­рик грянул бой, составляющий своего рода эпопею Кавказской войны». (Там же)

Необходимое уточнение: К.Мамацев не говорит, конечно же, о той бесчеловечной жестокости, которую проявляли войска генерал-лейтенанта А. Галафеева по отношению к безвинным чеченцам во время своего крова­вого похода. «Путь отряда был отме­чен, - пишет писатель-краевед Ю.Верольский, - как всегда, разрушенными и сожженными селениями, вытоптан­ными посевами, вырубленными сада­ми, уничтоженными запасами кормов». Это, естественно, ожесточало горцев, и поэтому бились они в боях не на жизнь, а на смерть, потому что терять им уже было нечего. Поэтому таким кровопролитным и был тот бой на реке Валерик.

И еще: в выписке из «Чернового журнала военных действий отряда на левом фланге Кавказской линии под начальством генерал-лейтенанта А. Га­лафеева от 11 июня 1840 г.», полностью опубликованном в вышеупомяну­той книге В.Захарова, сказано бук­вально следующее: «Должно отдать также справедливость чеченцам. Они сделали все, чтоб наш успех превра­тился в сомнительный: выбор места, которое они укрепляли завалами в продолжении трех суток, неслыханный дотоле сбор в Чечне, в котором были мичиковцы, жители Большой и Малой Чечни, из Надтеречных и всех Сунжен­ских деревень - с каждого двора по одному человеку... Чеченцы проявили удивительное хладнокровие, с которым они пропустили нас к лесу на самый верный выстрел - неожиданность для всех участников этой экспедиции... Они в сражении оказали отчаянное сопро­тивление». (Там же).

Поэтому становится понятным диалог М.Лермонтова с кунаком-чеченцем Галубом после сражения, описанного в стихотворении «Валерик. Я вам пишу случайно, право...»:


«Галуб прервал мое мечтанье,

Ударив по плечу; он был

Кунак мой; я его спросил:

«А сколько их дралось примерно

Сегодня?» - «Тысяч до семи».

«А сколько горцы потеряли?»

«Как знать?» - «Зачем вы не счи­тали?»

«Да! Будет, - кто-то тут сказал,-

Им в память этот день крова­вый!»

Чеченец посмотрел лукаво

И головою покачал».
...И наконец о М.Лермонтове - как о человеке характера неисправимо за­носчивого, едкого, настойчиво-мсти­тельного. Известный писатель, журна­лист и издатель И. Панаев писал в своих воспоминаниях о поэте, что Лермон­тов «был любим очень немногими и только теми, с которыми был близок, но и с близкими людьми он не был сообщителен.

У него была страсть отыски­вать в каждом своем знакомом какую-нибудь комическую сторону, какую-ни­будь слабость и, отыскав ее, он упор­но, постоянно преследовал такого че­ловека, подтрунивал над ним и выво­дил наконец его из терпения. Когда он достигал этого, он был очень дово­лен»... Лермонтов как бы всегда искал приключений, беспокойный, мятежный дух его то­мился без борьбы. Мучаясь сам, он му­чил и других. «Он был, если хотите, странный малый, -вспоминает далее И. Панаев, - поку­тить, повеселиться - во всем этом он не отставал от товари­щей. Но у него не было никакого доб­родушия, и ему непременно нужна была жертва, - этого он не мог покоен быть - и, выбрав ее, Лермонтов беспощадно преследовал ее. Он непременно должен был кончить так трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его»

Так и случилось. М. Лермонтову многие прощали. И многое ему прощалось. В случае с Мартыновым он наверняка не ожидал осложнений. Поэтому и спросил у него с насмешливой улыбкой: «Так ты вызываешь меня на дуэль?». На что получил твердый ответ: «Да, вызываю. И надеюсь положить конец твоим насмешкам». И положил, уверен­ной рукой направив смертель­ный выстрел...

И все-таки М. Лермонтов ос­тался в сердцах людей не как за­носчивый, неуживчивый чело­век, а как великий поэт, о котором чеченская поэтес­са Р. Ахматова писала в стихотворении «Лер­монтов»:


«Ты с книж­ной полки трепетно возьми

Любовь и гнев, про­зренье и бессмер­тье.

Он про­жил не до двадцати семи -

Столетье жил и прожи­вет столетья.

Давно Мартынов пре­вратился в прах,

До старости дожив, исчез бес­следно,

А Лермонтов во всех живёт домах -

Он каждого народа сын бес­смертный».

Особенно – чеченского, добавим мы.
Л.Н.Толстой
Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой, которого чеченцы по праву называют своим земляком, связан с Чечней многими уза­ми: дружбы, военной службы

и творчества. Он думал и вспоминал о нашем крае и горцах всю жизнь, в какую бы даль ни забрасывала его судьба - Крым, Ясная Поля­на, Москва, Франция, Швей­цария, Италия и т.д. Он писал о Чечне и чеченцах всю жизнь много и вдохновенно. Поэто­му мы можем смело утверж­дать, что ни один писатель мира и России не писал так дружелюбно, уважительно, восторженно и восхищенно о Чечне и горцах. Нет ни одного писателя в мире и России, который сделал бы так много для создания привлекательного образа миро­любивого, трудолюбивого, гостеприимного, верного в дружбе, самоотверженного в бою чеченского народа.

Восторженное отношение к Чечне, ее людям, ее приро­де родилось у Льва Никола­евича Толстого с первых же дней приезда на Кавказ в мае 1851 года с братом Николаем, который служил здесь офице­ром артиллерии, и поселения в станице Старогладовской (во времена Л.Н.Толстого ее называли Старогладковской). Причиной приезда на Кавказ стало желание оторваться бездумной, никчемной жизни в России, которая вся со­стояла из кутежей, приемов в салонах избранных, разо­рительных карточных игр, в которых к двадцати двум го­дам Л.Н.Толстой «умудрился» проиграть одному Оленину более 4500 рублей серебром (с этим долгом он и приехал в Чечню. - А.К.).

Изменить этот образ жизни, очиститься от всей этой скверны ему и по­мог Кавказ, как записал Лев Николаевич в своем дневнике в 1854 году после отъезде из Чечни: «Я чувствую, что здесь я стал лучше... Я твердо уверен, чтоб здесь ни случи­лось со мной, все было мне благо». И продолжалось его восхищение Кавказом всю жизнь. До этого писатель имел представление о Кавка­зе довольно-таки смутное, а о Чечне читал только изредка сообщения о военных дейс­твиях, но даже не знал, что это за край.

Он сам характеризовал свои познания о Кавказе так: «Когда-то в детстве или пер­вой юности я читал сочинения Марлинского и, разумеется, с восторгом; читал также с не меньшим наслаждением кавказские сочинения Лер­монтова. Вот все источники, которые имел я для познания Кавказа». Поэтому любознательный и любопытный Л. Н. Толстой сразу окунулся в изучение неведомого для него края, ее природы, жизни и быта Чечни и горцев. В своем дневнике, который писатель вел с 1845 года, и в многочисленных письмах он записывал все, что удивляло его и восхищало в неповторимой и в те време­на еще дикой природе Чечни, жизни и быте ее жителей, о которой еще М.Ю.Лермонтов писал:
И дики тех ущелий пле­мена.

Их Бог - свобода, их закон - война.


Первое восхищение вы­звало у Льва Николаевича величественное видение гор, которых он почувствовал уже в первые дни в станице Ста­рогладовской. Писатель так выразил это чувство: «Теперь началось», - как будто сказал ему какой-то восторженный голос. И дорога, и вдали видневшаяся черта Терека и станицы, и народ – все это ему (Оленину) казалось теперь не шуткой. Взглянет на небо - вспомнит горы. Взглянет на себя... - и опять горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами; а горы... За Тереком виден дым в ауле; а горы... Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камыша - Тереке, а горы... Из станицы едет арба, женщины ходят красивые, женщины молодые; а горы... Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье, и сила, и молодость: а горы...»

Лев Николаевич Толстой недолго пробыл в станице Старогладовской и уже в июне 1851 года уезжает в военный лагерь под селе­нием Старый Юрт с братом Николаем, служившим в этом укреплении. Оно находилось всего в восьми верстах от крепости Грозной, рядом с большим и зажиточном мир­ным чеченским селом. Зада­чей небольшого гарнизона была, охрана Горячеводского курорта (сейчас - стани­ца Горячеводская. — А.К.), водами которого лечились больные и раненные русские офицеры и солдаты.

Здесь писатель получил незабываемые впечатления от встречи с настоящей Чеч­ней, ее людьми, ее природой. Первым делом в письме к тетушке Т. А. Ергольской

Л. Н. Толстой восхищенно описывает курорт: «Недавно открылись горячие и мине­ральные источники различ­ных качеств, целебные... Вот уже почти три недели, как мы здесь, живем в палатке, но так как погода прекрасная и я понемногу привыкаю к этим условиям и мне хорошо».

Описывая курорт, Л. Н. Толстой не сдерживает своих эмоций, рисуя карти­ны природы Чечни: «Здесь чудесные виды, начиная с той местности, где самые источники: огромная гора камней, громоздящихся друг на друга; иные, оторвавшись, составляют как бы гроты, другие висят на большой высоте, пересекаемые пото­ками горячей воды, которые с шумом срываются в иных местах и застилают, осо­бенно по утрам, верхнюю часть горы белым паром, непрерывно подымающимся от этой кипящей воды. Вода до того горяча, что яйца свариваются (вкрутую) в три минуты, (к сожалению, сегод­ня все здесь не так, хотя со­хранилось и нагромождение камней, неизвестно откуда тут появившихся - ведь на километры в округе редко найдешь камень, и камен­ные ванны, которые некогда наполняли целебной водой и в которых купались офицеры и солдаты, но не срывается уже с камней с шумом вода, не поднимается туманом пар - источники иссякли сегодня и вода для нужд единствен­ной бани в ст. Горячеводской, сохранившейся, наверно, еще со времен Л.Н.Толстого, добывается из единственной скважины, стоящей прямо у дороги к бывшему зданию Управления буровых работ. Картина, прямо скажем, не­отрадная сегодня. - А.К.).

Далее восторженный взгляд писателя устрем­ляется на недалекое село Старый Юрт: «В овраге на главном потоке (и в помине нет сегодня его. - А.К.) сто­ят три мельницы, одна над другой. Они строятся здесь совсем особенным образом и очень живописны. Весь день татарки (в Х1Х веке чечен­цев называли татарами или туземцами. — А.К.) приходят стирать белье выше или ниже мельниц. Нужно вам сказать, что стирают они ногами. Точ­но копошащийся муравейник. Женщины в большинстве красивы и хорошо сложены. Восточный их наряд прелес­тен. Хотя и беден. Живопис­ные группы женщин и дикая красота местности - поистине очаровательная картина, и я часто часами любуюсь ею.

А сверху горы вид в другом роде и еще прекраснее...»

Почему в своих кавказских произведениях Лев Николае­вич Толстой так точно опи­сывал природу, быт горцев и картины сел и аулов Чечни? А потому, что дружелюбно расположенный к чеченцам и имеющий среди них мно­гочисленных друзей, писа­тель, часто бывая в селах, пристально вглядывался в их облик. Поэтому и рождались точные картины их: «Солнце садилось и бросало косые розовые лучи на живописные батарейки* и сады с высоки­ми раинами..., на засеянные желтеющие поля и на белые облака, которые столпились около снеговых гор, как буд­то подражая им, образовы­вали цепь, не менее причуд­ливую и красивую.

_____________________________________________________________________________

* Батарейки - Огневая, тактическая единица в артиллерии.


Молодой полумесяц, как прозрачное облачко, виднелся на гори­зонте. В ауле... татарин на крыше сакли сзывал право­верных к молитве; песенники заливались с новой удалью и энергией».

В подтверждение сказан­ному приведем еще одну картину чеченского села, написанную Л.Н.Толстым: «На полдни за сарай лощина, табун ходит, и аул другой в ниточке виден. От аула другая гора, еще круче; а за той горой еще гора. Промеж гор лес синеется, а там еще горы - все выше поднима­ются. А выше всех белые, как сахар, горы стоят под снегом. И одна гора выше других шапкой стоит. На вос­ход и на закат все такие же горы, кое-где аулы дымятся в ущельях... Речка, садики кругом. На речке, как куклы маленькие, видно - бабы сидят, полоскают. За аулом пониже гора и через нее две горы, по ним лес». (В этом описании ясно видно Ханкальское ущелье. – А. К.).

Живя в укреплении рядом со Старым Юртом, Л.Н. Толстой часто бывал в селе, изучая жизнь и быт чеченцев. Несмот­ря на графское звание, Лев Николаевич был человеком не­гордым, а простым, открытым и общительным. Кроме того, он выделялся среди офицеров, окружавших его, о которых Толстой писал в письме Т. Д. Ергольской, что они «все, как вы можете себе представить, совершенно необразованные, не тронутые высокой культурой и хорошим образованием». Поэтому писа­тель быстро обрастал друзья­ми, для которых двери его были всегда открыты.

Особенно сблизился он в те годы с молодым, доверчивым и бесхитростным чеченским парнем Садо Мисербиевым, который служил в русской армии и поэтому часто бывал в Горячеводском укреплении в компании русских офицеров. Л.Н.Толстой так пишет о своем знакомстве с ним в письме к Т. А. Ергольской от января 1852 года: «Нужно сказать, что не­далеко от лагеря есть аул, где живут чеченцы. Один юноша (чеченец) Садо приезжал в лагерь и играл (с офицерами в карты. - А. К.). Он не умел ни считать, ни записывать, и были мерзавцы - офицеры, которые его надували. Поэтому я никогда не играл против него, отговаривал его играть, говоря, что его надувают, и предложил ему играть за него. Он был мне страшно благодарен за это и подарил мне кошелек».

Это действительно чистые, доверительные и уважитель­ные отношения между русским графом и чеченским парнем не могли не перерасти в крепкую и преданную дружбу. Вот как описывают это сближение с глубоким знанием чеченских обычаев и традиций куначества Л.Н.Толстой в том же письме: «Чтобы стать кунаком, то есть другом, по обычаю нужно, во-первых, обменяться подарками, затем принять пищу в доме кунака. И тогда по древнему обычаю этого народа становятся друзьями на живот и на смерть, и о чем бы я ни попросил его..., все то, что у него есть самое драгоценное, он должен мне отдать, и, равно, я ни в чем не могу отказать ему...»

Сказанное подтверждает тот факт, что Л.Н.Толстой приехал на Кавказ, хотя и участвовал, став в 1852 году фейрверком (артиллеристом. - А. К.) Кав­казского корпуса, в боях, не убивать, жечь и грабить, как другие, а изучать жизнь, быт, характеры горцев и дружить с ними. И, как видим, преуспел в этом, в противном случае не обрастал бы друзьями-горцами и не входил бы смело в их дома. А что это так и было, мы видим из записей самого Льва Николаевича: «Садо позвал меня к себе и предложил быть куна­ком. Я пошел, угостив меня по их обычаю, он предложил мне взять, что мне понравится: ору­жие, коня, чего бы я ни захотел. Я хотел выбрать что-нибудь менее дорогое взял уздечку с серебряным набором, но он сказал, что сочтет это за обиду, и принудил меня взять шашку, которой цена, по крайней мере, 100 рублей серебром... После моего посещения я подарил ему серебряные часы, и мы сделались закадычными дру­зьями».

Шашка, подаренная Садо Мисербиевым своему русскому кунаку Л. Н. Толстому, до сих пор хранится в Московском музее - усадьбе великого пи­сателя. И отрадно то, что она не убиралась в запасники даже в годы депортации чеченского народа (1944-1957). Этой вели­кой дружбе посвящено много стихотворений, рассказов, повестей.
О ней писал и не ме­нее великий, чем Л.Н.Толстой, чеченский поэт М.Мамакаев:
Ты дорог мне клинок булата.

Ты прост и сталь твоя остра.

НЕ куплен ты за мерку злата

Или за мерку серебра.

Тем дорог, что, свой дар вручая,

Дал Садо клятву дружбы и,

Друзья от бед оберегая,

Ее сквозь годы пронесли…


Садо Мисербиев не раз, рис­куя жизнью и честью, выручал Л.Н. Толстого в критических для него ситуациях. Делал он это бескорыстно, как должное, дока­зывая свою преданность кунаку и верность дружбе. Таких слу­чаев было много, как писал сам

Л.Н. Толстой: «Часто он (Садо - А.К.) доказывал мне предан­ность, подвергая себя разным опасностям ради меня...»

Но сам Л.Н.Толстой с особой благодарностью вспоминает два случая: первый связанный с огромным карточным долгом писателя, второй - с поездкой в крепость Воздвиженскую. Дело в том, что игра в карты было семейным проклятием Толстых: играл в них отец писателя, да так азартно, что проиграл все свое огромное состояние. Эта пагубная страсть передалась и к четырем сыновьям его. Они тоже поигрывали в карты. И еще: во времена Толстого единственным отвлеченьем от однообразной, утомительной службы, тоски и вечной тре­воги, единственным развлече­нием в отдаленных крепостях и походах было беспробудное пьянство и азартная игра в карты.

«Летом в Старом Юрте все офицеры только и делали, что играли в карты, и довольно крупно, - писал об этом Лев Николаевич Толстой. - Живя в лагере, нельзя не встречаться постоянно, и я часто присутс­твовал при игре». Хотя Толстого тянуло к игре и его часто и на­стойчиво уговаривали принять в ней участие, он мужество выдержал целый месяц. «Но вот в один прекрасный день я, шутя, поставил пустяшную ставку и проиграл, - пишет Толстой далее, - мне не везло; страсть к игре всколыхнулась, и в два дня я спустил свои деньги и то, что дал мне Николенька (брат. - А.К.) около 250 р.сер., а сверх того еще 500 р.сер., на которые я дал вексель со сроком уплаты в 1852 году".

Это случилось в январе 1852 года. Впереди - целый год и огорчаться особо, казалось бы, нечего. Но за писателем были еще большие карточные долги, сделанные в России, и которые надо было уплатить уже в этом месяце. Он ясно представлял неприятности по службе: когда вексель подадут ко взысканию по начальству, у него будут тре­бовать немедленной оплаты, будут презирать его - кар­точный долг считался делом чести, святым делом.

Однажды, ложась спать, Л. Н. Толстой горячо помолился на вечерней молитве и со сло­вами: «Помоги мне, Господи!» лег и заснул. И свершилось чудо, пробуждение было радостным. Избавление пришло с утрен­ним письмом от Николеньки, который писал: «На днях был у меня Садо, он выиграл у Кнорринга твои векселя и привез их мне. От так был доволен этому выигрышу, так счастлив и так много меня спрашивал: «Как думаешь, брат рад будет, что я это сделал?», - что я его очень за это полюбил. Этот человек действительно к тебе привязан». В благодарность за это Л.Н.Толстой хочет сделать памятный и дорогой подарок своему кунаку Садо. В письме к Т.А. Ергольской он пишет: «Пожалуйста, велите купить в Туле мне шестиствольный пистолет и прислать вместе с коробочкой с музыкой..., такому подарку он будет очень рад». Просьба Л.Н.Толстого была вы­полнена, подарок - прислан и вручен Садо Мисербиеву. Этот подарок, передавая из поколе­ния в поколение, долгие годы хранили в семье Садо.

Всю жизнь помнил Л. Н. Толстой и второй случай беспредельной преданности ему кунака, когда Садо спас друга от позора плена, а может быть и верной смерти, рискуя своей жизнью. Случилось это 13 июня 1853 года. Толстой и Садо возвращались из крепости Воз­движенской, находившейся в устье Аргунского ущелья (в двух километрах от с. Старые Атаги на высоком берегу реки. - А.К.), в Грозную. Ехали они с так называемой оказией (охраной, состоявщей из солдат. - А.К.). Сзади тащились две пушки. Двигались медленно. Толстой был на лошади кабардинской породы, которая отлично шла рысью, но была слаба для быстрой езды. Садо же ехал на поджарой длинноногой ло­шади ногайской породы, очень резвой. Мисербиев предложил Толстому свою лощадь, и они поменялись.

С искренним доброжела­тельством относился Л.Н. Тол­стой к кавказским народам, но особенно дружелюбно — к чеченцам. Он с большим жела­нием и очень серьезно изучал быт, нравы, медицину, фоль­клор и даже наречия чеченцев. Поэтому он в своих кавказских произведениях (повести «Каза­ки», «Хаджи-Мурат», рассказы «Набег», «Рубка леса», «Кав­казский пленник» и другие) в уста персонажей-горцев часто вкладывает татарские слова и целые фразы. Воспроизводя речь горцев, Толстой со знани­ем дела обращается к своей памяти, к живой действитель­ности, а не только к письмен­ным источникам.

К каждому горскому слову, фразе он давал при этом не только переводы, но и пояснения.

Неоценимый вклад внес Л.Н.Толстой и в пропаганду че­ченского народного песенного искусства, фольклора, культуры. Находясь в Старогладовской и часто бывая в Старом Юрте в гостях у кунаков, он впервые в истории нашего народа со слов своих друзей Балты и Дурды, знавших немало народных песен и преданий, записал рус­скими буквами две чеченские песни и перевод их на русский язык. Записи он сделал русским алфавитом, снабжая сложные буквы особыми дополнитель­ными значками.

Эту свою пропагандист­скую деятельность Л. Н. Толстой продолжал всю жизнь: читал все, что касалось Кавказа и, в частности, Чечни. Был знаком с трудами о Чечне

П. К. Услара, первого чеченского этнографа У.Лаудаева, начальника Аргун­ского округа А.П.Иппомитова, особенно с его «Этнографи­ческими очерками Аргунского ущелья» и т.д.

Даже находясь уже далеко от Чечни, Толстой не забывал своих друзей - чеченцев. И они его не только помнили, но и переписывались с ним. После отъезда писателя из Чечни и вообще с Кавказа в 1854 году, Балта Исаев еще несколько лет писал письма Льву Николаевичу Толстому. В одном из них он писал: «Желал бы от души ког­да-нибудь еще с Вами встре­титься, я в Севастополь Вам написал четыре письма, но не знаю, получили ли Вы хотя одно...» Видимо, они затерялись - ведь в Крыму гремела тогда война.

Даже живя уже вдали от Чечни, Л.Н.Толстой не переставал создавать привлекательный образ чеченцев. Подтвердим сказанное таким фактом. В 1875 году Лев Николаевич писал великому русскому поэту Афанасию Афанасьевичу Фету: «Читал я в это время книги, о которых никто понятия не имеет, но которыми я упивался. Это сборник сведений о Кавказских горцах, изданный в Тифлисе. Там предания и поэзия горцев, и сокровища поэтические необычайные. Хотелось бы вам послать. Мне, читая, беспрестанно вспоминались Вы. Но не посылаю, потому что жалко расставаться. Нет-нет и перечитываю. Вот Вам образчик...»

Из примечания видно, что Л.Н.Толстой читал «Сборник сведений о кавказских горцах», первый выпуск которого был издан в Тифлисе в 1868 году, в кото­ром была опубликована статья А.П.Иппомитова «Этнографи­ческие очерки Аргунского уще­лья». Образчики чеченских песен «Высохнет земля на могиле моей» и «Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть», посланные А. А. Фету для перевода, были взяты именно из этих очерков. Поэт выполнил просьбу Л. Н. Толстого, переложил подстроч­ный перевод песен в стихи и на следующий год опубликовал их под заглавием «Песни кавказских горцев». Посылая свои переводы, Афанасий Фет писал Льву Николаевичу Толстому: «Какая светлая и могучая прелесть Ваши кавказские песни…». Толстой, в свою очередь, оценил переводы как «прекрас­ные». (С тех пор эти песни под рубрикой «Песни кавказских горцев» публиковались во всех собраниях сочинений А.А. Фета. В последний раз в сб. «Стихот­ворения, поэмы, переводы» в 1985 году. - А. К.).

Так и не расставался Л. Н. Толстой с кунаками из Старого Юрта многие годы и память о них хранил всю жизнь. В под­тверждение сказанному при­ведем еще один факт.

В 1907 году Лев Николаевич Толстой случайно познакомился с вы­сланным царской полицией в Тульскую губернию шести­десятилетним дагестанцем Магомедом Эфендиевым и, попросив сына своего Андрея Львовича взять его на пору­ки, поселил в Ясной Поляне. Однажды Лев Николаевич, вспоминая с М.Эфендиевым Кавказ, сказал: «Когда я был на военной службе, я жил в станице Старогладовской на Кавказе. Это было очень давно, но я помню, что там в такое время (стоял ноябрь.— А. К.) было еще тепло, хо­дили мы в легоньких кителях. У меня там был друг - чеченец Садо». Произнося эти слова, Лев Николаевич зажмурил глаза. Вероятно, ему было тяжело вспоминать те давно прошедшие дни...

По всему поэтому Кавказ, в частности, Чечня, свято хра­нит память об этом великом человеке. В старинной ста­нице Старогладовской стоит здание школы, построенной в начале XX века и которой первой в России в 1914 году было присвоено имя великого писателя. В 1980 году в ней открыт литературно-этногра­фический музей имени Льва Николаевича Толстого - фи­лиал национального музея Че­ченской Республики. У входа его стоит скульптурный портрет писателя работы видного ленинградского скульптора, лауреата Государственной премии Российской Федерации Василия Астапова. Село Старый Юрт до последнего времени носило имя Толстой-Юрт. В нем в средней школе №1 работал один из лучших музеев Л.Н. Толстого, созданный братьями Азизом и Азимом Юсуповыми. Многие поэтому по привычке и сейчас называют село этим именем. Носил имя великого писателя с 1980 года до последнего времени и Чечено-Ингушский (С 1991 года - Чеченский) государственный универ­ситет. Одна из улиц города - зеленых, тенистых - и один из совхозов в Чечне носят его имя до сих пор, слава Богу!

В советские времена еже­годно в день рождения писате­ля в станице Старогладовской проходили массовые толстов­ские праздники, в которых участвовали не только жители Чечни и Ингушетии, но и гости из Дагестана, Осетии, Ка­бардино-Балкарии, Пятигор­ска, Ясной Поляны - со всех мест, связанных с именем Льва Николаевича Толстого. Стоял памятник ему у Дворца культуры в парке им. Ленина. Сегодня, к сожалению, всего этого нет, но в память его по юбилейным датам писателя Национальным музеем Чечен­ской Республики проводятся научно-практические конфе­ренции с широким участием в них ученых - историков, филологов, фольклористов, этнографов и т.д.

Первая научно-практическая конфе­ренция, организован­ная Министерством культуры и Нацио­нальным музеем Че­ченской Республики и посвященная 150-летию приезда Л.Н.Толстого на Кавказ, была проведена в станице Старогладовской на базе литературно-мемориального му­зея писателя уже в 2001 году. Темой обсуждения была «Россия и Чечня: проблемы политического и культурного взаи­модействия». По итогам конференции был издан специальный сборник докладов и сообщений ее участников.

Вторая научно-практическая конференция, посвященная 175-летию со дня рождения кунака чеченского народа, и тоже организованная Ми­нистерством культуры и Национальным музеем Чеченской Республики, была проведена на той же базе в 2003 году. Тема ее была: «Л.Н.Толстой и Кунта-хаджи Кишиев: проблемы мира и гуманизма». По итогам конференции тоже был издан сборник докладов и сообщений, который был отпечатан в Ясной Поляне.

Постепенно проведение этих конференций становится традицией в республике, и они обретают международный статус. Очередная междуна­родная научно-практическая конференция состоялась на базе музея Л. Н. Толстого в станице Старогладовской

18 октября 2008 года. Посвящена она была 180-летию со дня рожде­ния великого писателя. Тема конференции «Л.Н.Толстой и Чечня: история и современ­ность». В ней приняли активное участие не только чеченские ученые – историки, филологи, языковеды, этнографы и т.д., но и гости из музеев Льва Николаевича Ясной Поляны, г.Москвы и других регионов Российской Федерации.

О том, что память о своих кунаках Лев Николаевич Толетой унес с собой в могилу, го­ворит такой интересный факт. По завещанию его, «писатель похоронен даже как горец или казак. Недалеко от его могилы в Ясной Поляне зарыта его любимая вороная лошадь англо-арабской породы по имени Делир. А горцу или казаку всю жизнь сопутствовал его конь».

Я сам очень люблю творчес­тво Льва Николаевича Толстого, особенно его кавказские произ­ведения, о которых известный французский писатель Ромэн Роллан писал: «Надо всеми его (Толстого. - А.К.) произведениями поднимаются, подобно самым высоким вершинам в горной цепи, лучшие из рома­нов, созданных Толстым, песни его юности: поэмы «Казаки» и «Хаджи Мурат». Снежные горы, вырисовывающиеся на фоне ослепительного неба, напол­няют их своей гордой красотой. Произведения - непревзойден­ные, ибо в них впервые расцве­тает толстовский гений».

Свои чувства к великому кунаку чеченского народа я пос­тарался выразить в стихотворе­нии «Земляк великий наш»:


Иду по улице простой,

По памятной и всем знакомой,

Где жив поныне в каждом доме

Земляк великий наш – Толстой.

Пронзает гордостью всего,

Когда иду я по станице,

Как будто по живой странице

Рассказов, повестей его.

След оставляя добрый свой,

Не убивая, не карая,

Ступал он здесь - и славой края,

И другом горцев стал Толстой.

С годами крепла дружба та

Ему на счастье, нам — на радость.

Одним крылом его стал Садо,

Другим - лихой джигит Балта!

С чеченцев, что не чтят оков,

А волю почитают свято,

Писал он и Хаджи-Мурата,

И дружбу верных кунаков.

Он горцам стал родным навек

За то, что показал впервые

Во всей жестокости былые

И «Рубку леса», и «Набег».

В Чечне нашел он гений свой,

Вознес который постепенно

Его по дням, как по ступеням

К вершине славы мировой.

Хожу я с гордостью землей,

Где знал он в жизни труд и лихо,

Где в памяти живет великий

Земляк наш и кунак Толстой.

1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

  • М.Ю.Лермонтов