Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


А. А. Гусейнов (ответственный редактор), В. Жямайтис, И. С. Кон, В. М. Межуев, Ю. В. Согомонов, В. И. Толстых




страница7/46
Дата06.07.2018
Размер6.48 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   46
В древних обществах таких нормативных градаций (не только в сексуальной сфере) было еще больше. Этнографическая литература, посвященная табу слов и обычаям избегания, рисует чрезвычайно сложную картину. Одни вещи и отношения запрещено называть; другие полностью изгоняются из сознания, объявляются несуществующими; третьи вытесняются в подчиненные, «низшие» слои культуры, проецируются на низшие слои общества или обсуждаются в «сниженной», фривольной форме; четвертые просто предписывается хранить в тайне и т.д. Санкции за нарушение табу также вариативны — от смертной казни до легкого осуждения или осмеяния. Структурируя наиболее важные аспекты сексуального поведения, культура всегда оставляет место для каких-то индивидуальных или ситуативных вариаций. Если одни поступки тщательно регламентируются и оцениваются, то другие целиком предоставляются индивидуальному усмотрению, причем размер и содержание таких «допусков» неодинаковы в разных обществах и сферах бытия. Более того, формулируя то или иное предписание, культура почти всегда предусматривает «легальные» возможности его нарушения. Чаще всего исключения смягчаются тем, что относятся либо к другому времени (например, к «мифологическому времени», в отличие от реального), либо к особым персонажам — богам или героям, подражать которым рядовой человек не может, так что общая норма не теряет своей силы и обязательности. Но существуют и такие ситуации (они обычно символизируются как игровые), в которых нарушение и «перевертывание» установленных норм и правил является обязательным правилом, законом. Узаконенное нарушение правил благопристойности, включая демаркацию половых и сексуальных ролей, ярче всего проявляется в первобытном празднике и карнавальной, смеховой культуре [1]. В том, что в таких праздниках отчетливо выражены и сексуальные элементы (переодевание в одежду противоположного пола, оголение, свобода полового общения [2]), часто видят пережиточную форму промискуитета или средство эмоциональной разрядки после периода вынужденного воздержания. Действительно, оргиастические празднества часто следовали непосредственно за периодами интенсивной хозяйственной деятельности, когда половая жизнь была строго запрещена. Однако такие праздники и их позднейшие пережитки не только «раскрепощают» сексуальность. Праздник, как и «смеховой мир» в целом, выворачивает наизнанку весь существующий, прежде всего нормативный, мир культуры, выявляя тем самым его условность и противоречивость. Нарушение обязательных во всякое другое время правил — не просто всплеск подавленных эмоций, а скорее акт экспрессивного поведения, представляющий некую альтернативу общепринятым культурным кодам, ценностям и нормам (языковым, литературно-художественным, религиозным или социально-политическим). 1 См.: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965. 2 См., например: Абрамян Л. А. Первобытный праздник и мифология. Ереван, 1983. Хотя сексуальные нормы обычно преподносятся как универсальные, выражающие волю богов, законы природы или интересы общества в целом, за ними всегда скрываются отношения власти. Класс и социальная группа, накладывающая те или иные ограничения, получает возможность манипулировать поведением других людей, причем последние зачастую не сознают того, что ими манипулируют. Интересно, что в антагонистическом обществе к угнетенным иногда предъявляются более жесткие требования, чем те, на которые ориентируются господствующие слои. Самый общий принцип классификации обществ и культур с точки зрения норм сексуальности, принятый в этнографической литературе, — деление на репрессивные и терпимые. Примером первого типа может служить средневековое христианство, второго — многочисленные общества Полинезии и ряд древневосточных цивилизаций. Однако было бы наивно сводить проблему сексуальности к различиям в степени строгости тех или иных запретов. Человеческая сексуальность тесно связана с отношением людей к телу и эмоциям. Человек переживает и осознает свое тело, с одной стороны, как «вместилище» и границу Я, а с другой — как экспрессивное начало, средство самовыражения. Повышенная озабоченность «закрытостью», соблюдением телесных границ обычно сочетается с эмоциональной скованностью, гипертрофированным самоконтролем. Это проявляется и в культуре. Древнейшее мифологическое сознание не стыдится естественных телесных отправлений и открыто кладет их в основу своих универсальных символов. Не составляли исключения и половые органы, которые весьма натуралистически и детально изображались в наскальных рисунках, статуэтках и т. п. Табуирование сексуальности, напротив, почти всегда сочетается с настороженным отношением к наготе и всему телесному низу. Не менее тесно связана сексуальность с эволюцией игровых, праздничных компонентов культуры. Терпимые общества обычно придают высокую ценность групповому веселью, игре и праздничным ритуалам, в которые вовлекается все население, «даже сама теснота, самый физический контакт тел получает некоторое значение. Индивид ощущает себя неотрывной частью коллектива, членом массового народного тела» [1]. Напротив, антисексуальные установки христианства сочетаются с суровым осуждением веселья и «разгульного» смеха. Чем выше уровень аскетизма, тем строже запреты, налагаемые на смех и игровые элементы жизни. 1 Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 276 — 277. Культура не просто «запрещает» или «разрешает» те или иные проявления сексуальности, она определяет их социальную, этическую и эстетическую ценность. Древнейшие мифологии еще не знают идеи индивидуальной любви, человеческий организм выступает в них как часть природы, а сексуальность — как всеобщая оплодотворяющая сила. В дальнейшем, по мере становления личности, происходит постепенная индивидуализация и сентиментализация сексуальных переживаний; они включаются в круг наиболее значимых личностных отношений и окружаются ореолом возвышенности. Однако и развитые, высшие культуры трактуют сексуальность далеко не одинаково. Одни религии подчеркивают преимущественно ее инструментальные аспекты, видя в сексуальности главным образом средство продолжения рода или удовлетворения иных потребностей, другие же считают ее самоценным аффективным началом. В обществах первого типа сексуальность обычно подвергается более жесткому социальному контролю и регламентации, чем во вторых. Но и аффективная сторона сексуальности трактуется по-разному. Большинству восточных цивилизаций чуждо типичное для христианства противопоставление «чистой» духовной любви и «грязной» чувственности. Согласно древнейшим индийским верованиям, «желание» было первичной космогонической силой, создавшей мир. «Брихадараньяка упанишада», написанная в VI — III веках до н. э., уподобляет человека, постигающего высшее духовное начало, мужу, пребывающему в объятиях любимой жены. Индийская «Камасутра» и древнекитайские трактаты, посвященные «искусству спальни» («фан чжун»), дают подробные наставления, как получить наибольшее эротическое наслаждение. «Из мириад вещей, созданных Небом, самое драгоценное человек, — говорится в одном таком трактате. — Из всех вещей, дарующих человеку благоденствие, ни одна не сравнится с интимной близостью. В ней он следует Небу и копирует Землю, упорядочивает инь и управляет ян. Те, кто постигнет ее значение, смогут напитать свою природу и продлить свою жизнь; те, кто упустит подлинное ее значение, нанесут себе вред и умрут прежде времени» [1]. 1 Цит. по: Сыркин А. Я., Соколова И. И. Об одной дидактической традиции в Индии и КитаеРоль традиций в истории и культуре Китая. М., 1972. С. 132. Однако было бы ошибочно видеть в древней эротологии прообраз некоторых современных пособий по «технике брака». Эротическая техника древних религий не является самодовлеющей, а всегда связана с общими религиозно-философскими ценностями. В ведических, тантристских и индуистских текстах чувственность рассматривается главным образом как средство духовного самораскрытия и освобождения человека. В Китае же акцентируются скорее рациональные, инструментальные соображения — удовлетворение любовной страсти полезно для укрепления здоровья, получения здорового потомства, достижения душевного равновесия, а также укрепления семьи. Так что признание значения для человека чувственности не означает отказа от контроля и самоконтроля. Как гласит один старокитайский текст, «искусство спальни» образует вершину человеческих чувств, оно указывает высший путь — дао. Поэтому совершенномудрые правители древности выработали детальные правила половых сношений, чтобы регулировать внешние наслаждения человека и тем самым умерять его внутренние страсти. Тот, кто управляет своими сексуальными наслаждениями, будет жить в мире и достигнет старости. Если же он отдастся во власть этих наслаждений, пренебрегая изложенными правилами, он заболеет и повредит собственной жизни [1]. 1 См.: Сыркин А. Я., Соколова И. И. Об одной дидактической традиции в Индии и КитаеРоль традиций в истории и культуре Китая. С. 126. Характерно, что религии, признающие ценность половой близости как средства духовного освобождения, отличают ее от экстатических состояний, достигаемых путем самососредоточения, медитации и т. п. Короче говоря, в сложных культурах сексуальность всегда рассматривается в связи со всей системой общественных отношений и духовных ценностей. Но если сексуальность не существует и не может быть понята вне истории общества и культуры, то для понимания ее современных проблем нужно прежде всего разобраться в нашем культурном наследии. Какие традиции мы продолжаем и от какого наследства нам хотелось бы отказаться НЕМНОГО ИСТОРИИ Отношение средневековой культуры к сексуальности было, как известно, амбивалентным. Официальная христианская мораль была аскетической и антисексуальной. «А о чем вы писали ко мне, — говорит апостол Павел, — то хорошо человеку не касаться женщины... Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Кор.: 7, 1, 9). Единственным оправданием половой жизни считалось продолжение рода в рамках церковного брака, но и здесь она подвергалась тщательной регламентации (запрещение сексуальных контактов по постам и многочисленным праздникам, табуирование наготы, любой эротической техники и т. п.). Однако наряду с церковным аскетизмом в феодальном обществе вполне легально существует описанная М. М. Бахтиным карнавальная культура. Продолжая традиции древних оргиасти-ческих праздников, средневековый карнавал допускал и демонстрацию обнаженного тела, и переодевание мужчин в женскую одежду, открытое выражение эротики. Причем аскеза и карнавал не только противоположности, символизирующие соответственно духовный «верх» и телесный «низ», но и чередующиеся, взаимодополнительные элементы определенного цикла, по принципу «всему свое время». Церковь сама включает в свои обряды некоторые элементы карнавального действа. Что же касается повседневного быта, он, по-видимому, представлял собой своеобразную смесь этих двух миров. Люди в эпоху средневековья не отличались особой стыдливостью, «факты жизни» свободно обсуждались и в крестьянской, и в рыцарской среде, широко обыгрывались в народном художественном творчестве. Во многих архаических обществах существовали какие-то формы более или менее свободных добрачных сексуальных контактов между юношами и девушками на групповой основе или в виде пробного брака. По мере христианизации такие обычаи не столько исчезают, сколько камуфлируются, создавая кричащий разрыв между официальной и бытовой культурами. Бытописателей XIX века удивляли и часто шокировали свободные нравы деревенских «посиделок», где юноши и девушки допускали в своем общении объятия, поцелуи, интимные ласки. Некоторые историки (Э. Шортер) считали подобные контакты продуктом нового времени. На самом деле такие обычаи, известные в Испании, Германии, Северной Италии, скандинавских и славянских странах, являются весьма старинными. Существовали они и в России. Повсеместно принятые формы группового общения молодежи («посиделки», «поседки», «вечерки» и т.д.) допускали, а иной раз и требовали значительной вольности в обращении, так что девушка, чересчур усердно сопротивлявшаяся ухаживанию и шуткам, могла быть исключена из собрания. В некоторых русских и украинских деревнях существовал обычай «подночевывания» или «ночевки», когда парень (иногда даже двое-трое парней) оставался с девушкой до утра. Правда, считалось, что они при этом сохраняли целомудрие. Этнографические описания этих обычаев противоречивы. Один из корреспондентов этнографического бюро, В. Н. Тенишева, писала в 1890-х годах о Пошехонском уезде Ярославской губернии, что «в старину, говорят, в некоторых глухих местах уезда, как, например, в Подорвановской волости, на деревенских беседах... были «гаски». Молодежь, оставшись одна, гасила лучину и вступала между собою в свальный грех. Ныне только кое-где сохранилось одно только слово «гаски» [0]. Другой наблюдатель, признавая нескромность и грубость деревенских ласк и ухаживаний, вместе с тем подчеркивал, что деревенское общество, особенно старики, строго следили за сохранением девственности: «...общественное мнение одобряло постоянство пар и сохранение определенного предела в степени близости, за который переступали, как правило, лишь после свадьбы» [1]. 0 Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М., 1986. С. 231. 1 Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. С. 232. В некоторых календарных и свадебных обрядах сохранялись пережитки и элементы оргиастических праздников. Например, на русском Севере в конце XIX — начале XX века еще сохранялись «яровуха» и «скакания», которые Стоглавый собор уже в середине XVI века именовал «бесовскими». «Скакания» происходили в день перед венцом в доме жениха, куда молодежь, исключая невесту, ходила «вина пить», после чего все становились в круг, обхватив друг друга за плечи, и скакали, высоко вскидывая ноги, задирая подолы и распевая песни откровенно эротического содержания. Заканчивалось веселье сном вповалку. «Яровуха» (от языческого божества плодородия — Ярилы) состояла в том, что после вечеринки в доме невесты вся молодежь оставалась здесь спать вповалку, причем допускалась большая свобода отношений, за исключением последней интимной близости [2]. Это — явный пережиток «свального греха», одно из бесчисленных проявлений «язычества в православии». 2 См.: Бернигтам Т. Л. Девушка-невеста и предбрачная обрядность в Поморье в XIX — начале XX в.Русский народный свадебный обряд. Л., 1978. Не вполне однозначно было и отношение к девственности. С одной стороны, ее высоко ценят. В русской свадебной обрядности был широко распространен обычай «посада»: невеста должна сесть на особое священное место, но не смеет сделать этого, если она уже потеряла целомудрие. Интересно, что такое же требование сохранения девственности предъявлялось и к жениху. Если в первую брачную ночь невеста не оказывалась целомудренной, ей (в некоторых местах — ее родителям или свахе) надевали на шею хомут, который символизировал женские гениталии и одновременно как бы относил согрешившую к миру животных, не знающих культурных запретов [3]. 3 См.: Байбурин А. К., Левинтон Г. А. К описанию организации пространства в восточнославянской свадьбеРусскнй народный свадебный обряд. С. 89 — 105. С другой стороны, в Поморье, по сведениям конца XIX — начала XX века, на добрачные половые связи молодежи родители и село смотрели сквозь пальцы. Случаи публичного оповещения о «нечестности» молодухи на следующий день после свадьбы были редки. Даже на Поморском и Зимнем берегах — в местах, находившихся под сильным влиянием старообрядчества, довольно часты были добрачные («сколотные») дети, причем и они в редких случаях являлись препятствием к браку [1]. 1 См.: Бернштам Т. А. Девушка-невеста и предбрачная обрядность в Поморье в XIX — начале XX в.Русский народный свадебный обряд. С. 52. Разумеется, нарушения не отменяли общей нормы, считались греховными, их старались скрыть от посторонних глаз, а страх разоблачения был весьма действенным регулятивным фактором. Определенным этапом в развитии отношений полов, достигнутым средневековой культурой, была куртуазная любовь трубадуров как попытка слияния «духовной» и «физической» любви. При всей ее условности и манерности лирика трубадуров возводит любовную страсть в ранг высшего человеческого переживания. Как ни идеален образ «Прекрасной Дамы», рыцарь смотрит на нее преимущественно «телесными очами» [2]. Однако куртуазная поэзия была достоянием очень узкой феодальной элиты и имела мало общего с реальным, бытовым поведением. 2 См.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1971. Буржуазная культура нового времени разрушила биполярную структуру, одним полюсом которой была аскеза, а другим — карнавал. Гуманисты эпохи Возрождения подвергли сокрушительной критике монашеский аскетизм и мораль воздержания. Гуманистический идеал всесторонне развитой, гармоничной личности не признает антагонизма между духовным «верхом» и телесным «низом». Именно гуманистическая реабилитация плоти обычно рассматривается историками как начало эротизации культуры. Но ренессансный дух свободы и раскованности торжествовал недолго. Те же самые силы, которые подорвали власть аскезы, разрушили и ее антипода — карнавальную культуру средневековья. Хотя буржуазное общество выступало против феодализма под флагом свободы развития личности, уже в XVI — XVII веках человек начинает трактоваться преимущественно как homo economicus (человек экономический), который реализует себя прежде всего, а то и исключительно, в труде и деловом преуспеянии. Типичное для кальвинизма гипертрофированное чувство времени и потребности в достижении означало также изменение соотношения труда и игры, которой отводится теперь подчиненное место («делу время, потехе — час»). Между тем сексуальность органически связана с игрой, праздником, смехом, подавление любого из этих начал, как правило, сопровождается подавлением других. В возрожденческом мироощущении отнюдь не подавлялся смех, тело, игра и чувственность. Наоборот, Возрождение легализовало их, открыв доступ в «высокую» культуру. Но всякая официальная культура, в отличие от карнавала, регламентирована и подчинена каким-то общим принципам. И когда на смену христианскому аскетизму приходит буржуазная мораль самоограничения, телесно-эмоциональная сторона бытия, включая сексуальность, снова подвергается гонениям. Это хорошо видно на примере отношения к телу. Как уже отмечалось, средневековая культура была в этом отношении амбивалентна: на одном полюсе — бестелесный иконописный «лик», на другом — карнавальное, гротескное тело, в облике которого предпочтение отдается «низу» вплоть до смакования физиологических отправлений. Эпоха Возрождения выработала новый телесный канон, предполагающий «совершенно готовое, завершенное, строго отграниченное, замкнутое, показанное извне, несмешанное и индивидуально-выразительное тело» [1]. Этот образ резко отличается и от бесплотного иконописного «лика» и от гротескного тела. Новый телесный канон был одним из аспектов исторического процесса индивидуализации человека, однако он содержал в себе определенное противоречие. 1 Бахтин М М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 346. С одной стороны, тело реабилитировано, его все свободнее изображают в живописи, отдавая должное телесным переживаниям, в том числе эротическим. Некоторые художники Возрождения изображают и вовсе запретные сюжеты («Леда и лебедь» Рафаэля, гравюры Джулио Романо и т.д.). С другой стороны, тело мыслится как подчиненное рационально-духовной сущности человека, поэтому телесный «низ» и все, что с ним связано, начинает казаться вульгарным. Традиционное изображение тела в деиндивидуализированном, природно-физиологическом ключе вызывает моральное и эстетическое осуждение. Люди начинают стыдиться своего тела. Весьма поучительна в этом отношении история стыдливости, общие контуры которой набросал французский историк Жан-Клод Болонь [2] в книге «История стыдливости». Средневековые люди, по его мнению, редко обладали индивидуальным чувством стыдливости. Их отношение к чужой и собственной наготе зависело исключительно от правил этикета и нормативного контекста. Перед лицом Бога человек не должен был стыдиться своей наготы; нагота доказывала его смирение и чистоту помыслов. Напротив, предстать обнаженным или «не по форме» одетым перед людьми означало унижение (если нагота была вынужденной) или служило знаком вызова и пренебрежения (если человек сам демонстрировал свою наготу). В то же время люди не стеснялись купаться нагишом, спать в одной постели и т. п. 2 Bulogne J. С. Histoire de la pudeur. P., 1986. Индивидуализация тела, раскрепощая его, вызывает вместе с тем к жизни новые культурные запреты и новую, индивидуальную стыдливость. В XVI — XVIII веках во Франции вводятся специальные запреты на купание нагишом в общественных местах, регламентируются бани; нагота постепенно становится неприличной даже наедине с собой. Ночные рубашки, появившиеся еще в позднем средневековье, в XVIII веке становятся обязательными (для высших сословий) и т.д. Настоящие баталии развертываются в изобразительном искусстве. Средневековое религиозное искусство не боялось наготы и не стеснялось изображать ее, но оно не было искусством эротическим; степень телесного обнажения и его детализация зависели исключительно от контекста. Художник изображал не столько наготу, сколько идею наготы; тело выступало-не как естественный объект, но как символ человеческой хрупкости и ранимости (сцены пыток) или как знак унижения, символ невинности или нечистоты. У художников Возрождения символика меняется. Обнаженное тело символизирует теперь не страдание или унижение, а силу и красоту самого человека, могущество мужчины и соблазнительность женщины. Выражая свое отношение к модели, художник часто изображает тело эротическим. Это вызывает негодование как у невежественного народа («Давид» Микеланджело произвел в 1504 году настоящий скандал), так и у духовенства. Несколько римских пап последовательно пытались прикрыть или исправить «непристойную» наготу «Страшного суда» Микеланджело, Караваджо пришлось переделать своего святого Матфея, Веронезе допрашивала инквизиция и т.д. В конце XVI века папа Иннокентий X поручил одному художнику «приодеть» младенца Христа на картине Гверчино, а Иннокентий XI просил Маратта набросить вуаль на грудь Девы Марии, написанной Гвидо Рени. Нагота в античных скульптурах из собрания Ватикана символически прикрывается фиговыми листками и т. п. Еще более нетерпимы к наготе были пуританские проповедники. Параллельно табуи-рованию физических телесных отправлений усиливается цензура за речью. В средние века и в эпоху Возрождения телесные переживания вербализировались и обсуждались достаточно свободно. Новый канон речевой пристойности начинает искоренять эти слова. «В чем повинен перед людьми половой акт — столь естественный, столь насущный и столь оправданный, — что все как один не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, — но это запретное слово застревает у нас на зубах. Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нем наши мысли» — спрашивал Мишель Монтень [1]. 1 Монтень М. Опыты. Кн. III. M., I960. С. 84. Языковая цензура неотделима от цензуры над телом. Телесный «жир», который раньше считался признаком здоровья, благо получия и богатства; так что «жирные» ингредиенты составляли важный элемент всех народных праздников, теперь оценивается отрицательно, как и обжорство и прочие излишества. Правила хорошего тона обязывают сдержанно вести себя за столом. Короче говоря, взят жесткий, курс на дисциплинирование языка и тела. Сексуальность — лишь один из его объектов. Особенно сильно эти веяния затрагивали педагогику. Средневековый образ ребенка был неоднозначен: с одной стороны, ребенок считался воплощением чистоты и невинности, с другой — повседневное участие детей в жизни взрослых и весь деревенский уклад жизни не позволяли уберечь их от сексуальных впечатлений, да никто, за исключением монахов, и не пытался это делать. К проявлениям сексуальности у мальчиков относились, в общем, снисходительно. Мастурбация считалась типичным «детским грехом», а юность — возрастом, когда человек физически не может подавлять своих сексуальных желаний; это даже служило поводом в пользу ранних браков.
Каталог: ld
ld -> Классный час «Александр Невский личность нации»
ld -> Методические рекомендации по созданию и ведению официального сайта образовательного учреждения в сети Интернет г. Дубна 2013
ld -> 1. Основная часть. Изучение творчества Андерсена-поэта
ld -> 1802–1870 Тюрколог, иранист, арабист и исламовед
ld -> Контрольная работа по биографии и творчеству поэтов А. А. Блока, А. А. Ахматовой, С. А. Есенина, В. В. Маяковского
ld -> Ю. В. Лебедев >(д ф. н., проф. Костромского Государственного университета), А. Н. Романова >(к ф. н., учитель Костромской гимназии №15) Методические рекомендации
ld -> Поэтика современной башкирской прозы
ld -> Учебно-методический комплекс дисциплины русская литература ХХ века
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   46