Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


А. А. Гусейнов (ответственный редактор), В. Жямайтис, И. С. Кон, В. М. Межуев, Ю. В. Согомонов, В. И. Толстых




страница6/46
Дата06.07.2018
Размер6.48 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   46
Вот почему я и утверждаю, что первая коренная беда нашей нравственности заключена в сквозной идеологизации нашего социального и духовного мира. Морализирование. В последние годы (десятилетия), как реакция и спасение от бед идеологизации изнутри нашего сознания (хорошо еще, что изнутри) нарастает новый феномен — поспешное, неорганичное, не укорененное в культуре расщепление нравственных перипетий, только-только начинающих формироваться, насущных XX веку, их на корню высыхание в однозначные, не в моем сознании рожденные, случайные, судорожно заимствованные моральные предписания. Такое поспешное морализирование нравственных перипетий особенно опасно в наше время, предельно опасно в нашей стране. Вот несколько оснований для такого резкого вывода: — На фоне особой идеологической прожорливости моральные нормы быстро приобретают у нас квазиидеологический характер, освобождая индивида от всякой тени личной ответственности... — В том скоплении и столкновении исторически различных моральных ценностей в одном культурном объеме, что так характерно для XX века, индивид легко и освобожденно прилепляется к чужим (в другие эпохи возникшим) моральным постулатам, лишь бы поскорее избавиться от собственных непереносимых нравственных перипетий. Эти «чужие» постулаты мы воспринимаем неорганично, плоскостно. То, что возникало и имело нравственный смысл в контексте этических перипетий греческой трагедии или храмовой мистерии средних веков, то сегодня принимается как нечто готовое, внешнее, внекультурное — покорно и холодно, при всей возможной взвинченной экзальтации. Так, христианская моральная норма входит в сознание современного индивида вне порождающего схематизма «нравственность — мораль». Вне — если вспомнить наши размышления — мучительной перипетии христианской любви, христианского «Не убий!». Эта норма сразу же приживляется к нашему рассудку в иссушенном и облегченном виде, только усиливая вненравственность современного человека. Вспомним, что сегодня нравственные спектры античности, средних веков, нового времени могут быть живы и могут быть нравственно значимы только в сопряжении друг с другом, только в точках предельного перехода. Только тогда они современны. — Сами исходные определения нравственного средоточия XX века (отталкивание к моменту абсолютного начала, торможение на грани хаоса и космоса) уже по природе своей не способны «отпускать от себя» моральные заповеди, не способны отщепляться от них. Более того. Эти начала очень плохо уживаются (скукоживаются, гаснут, впрочем, вновь и вновь возрождаются — таков XX век), находясь в одном этическом пространстве с отщепленными от своих нравственных корней моральными прописями. К тому же бытующие у нас прописи, когда-то давно, в дальних веках, отсохшие от своих нравственных истоков, да еще прошедшие хороший идеологический искус, не могут существовать просто «рядом» с нравственными перипетиями (и петь в унисон с ними), как это было в прошлые исторические эпохи. Наши моральные догматы взахлеб действуют против новых нравственных начал, разрушают эти начала (а разрушить их очень легко, ведь они по природе своей особенно не уверены в самих себе, будучи начинанием начал). Вот почему морализирование глубоко безнравственно. Действуя совокупно, идеологизация и морализирование забивают в нашей жизни нравственные начала в их зародыше: 1. Расщепляют нравственные перипетии, не позволяют им замкнуться «на себя», на образ (регулятивную идею) личности, способной к самостоятельному, полностью ответственному, внутренне свободному поступку, то есть поступку, исторически и духовно детерминированному к свободе. 2. Закрывают путь к современному сопряжению непреходящих, личностно насущных нравственных перипетий (античности, средних веков, нового времени), к их трагедийному, в душе индивида происходящему сосредоточению. Ведь и абсолютизм идеологических предписаний, и жесткость морального диктата предполагают извне предназначенную мотивацию моих действий, уплощают в истину «последнего слова» целостный, всеобщий объем нравственной самодетерминации. Исключают саму идею нравственного поступка, ставящего под вопрос историческую предопределенность моей (и всеобщей) судьбы. 3. Воздвигают непроницаемый водораздел между нравственностью и поэтикой, препятствуя формированию эстетически осмысленного, неповторимого образа нравственной перипетии. Но вне такой остраняющей поэтики (трагедия — храм — роман — лирика) нравственности быть не может. 4. Преграждают и само по себе трудное и мучительное формирование неповторимой нравственно-поэтической перипетии XX века: трагедии впервые-начинания самих начал нравственности, личной одинокой ответственности за это всеобщезначимое начинание. Теперь вкратце впишем наши нравственные проблемы в культурно-исторический контекст: «Россия — XX век». Российские исторические судьбы именно потому, что они совершались на стыке (в створе) истории Запада и истории Востока, оказались в эпицентре или, точнее, были эпицентром страшнейших потрясений нашего времени (мировые войны; всемирные социальные взрывы; крушение колониальных империй). Здесь, в этом эпицентре, формировались исходные очаги новых всемирных нравственно-поэтических перипетий. И одновременно российские исторические судьбы (в своем собственном внутреннем векторе) совершались маргинально, на полях, на периферии всемирной истории, все время стремились отторженно замкнуться «на себя», исторгнуть из себя нравственную неотвратимость. Новые нравственные перипетии (да и «годовые кольца» исторических трагедий античности, средних веков, нового времени) были для нас всеобще значимы именно и только на грани нашего бытия. Поэтому рефлектировались и осмыслялись они (когда рефлектировались и осмыслялись) в очень узких,, к тому же время от времени истребляемых интеллектуальных, внекорневых слоях, были поэтически претворены только на страницах книг и полотнах картин, не погружаясь во всеобщую нравственно-поэтическую интуицию. Они, эти перипетии, входили в наше сознание через окно («прорубленное в Европу»), но не через дверь собственного бытия. Массовость, слитность индивидуальных сознаний (предрасположенность к идеологии) здесь наибольшая, внутренняя противопоставленность личной свободе — наиболее заскорузлая, застарелая. Между тем во второй половине XX века эпицентр производственной, социальной, духовной жизни постепенно смещался в сферу «тихих революций» (автоматизация, возрастающее социальное значение индивидуально-всеобщего труда и индивидуально-всеобщей информации, революция свободного времени). И только в этих тихих глубинах, в глубинах личностного сознания, дозревают до всеобщности нравственно-поэтические перипетии культуры XX века. Но вот тут-то и сказывается фатально наша государственническая, общинно-ладовая, насквозь идеологизированная «наследственность». Все это, вместе взятое, объясняет и упорное наше тяготение к новым нравственным началам, напряженность балансирования на грани космоса и хаоса нравственной жизни; но это же объясняет и особую силу отталкивания от этих начал, легкость и соблазнительность процессов идеологизации и морализирования, их прочное переплетение. Таковы безысходности наших нравственных тупиков. Конечно, я преувеличиваю. В реальном работающем контексте XX века современные нравственные перипетии вновь и вновь раздирают наше сознание. Но их целостное сосредоточение (поэтика поступка) крайне затруднено. Что делать... Сегодня, как всегда (может быть, более чем всегда), моя нравственность зависит от моей свободной воли. В заключение совсем, казалось бы, частность. Как-то сравнительно недавно в одной телевизионной передаче шла речь о смысле и ценности человеческого достоинства. Никто из опрошенных по ходу передачи не смог сказать об этом ничего вразумительного. И это, видимо, не случайно. Думаю, что если совсем кратко и жестко определить наш основной нравственный порок, то это как раз и будет: страшный дефицит, зачастую полное отсутствие чувства собственного достоинства. Там, где индивид мыслит себя и его мыслят как функцию неких анонимных, пусть самых священных, самых благих и прогрессивных социальных сил и интересов, там не может возникнуть и, во всяком случае, созреть и быть осознанной, определяющей мои действия, исходная идея достоинства: самосохранение тайной свободы быть Я, неразрушимой возможности свободного поступка. Я не могу позволить — никому, ни во имя чего, никогда, ни одного раза — меня оскорбить, на меня накричать, меня унизить, запретить мое убеждение, преградить возможность его распространять и, главное, нарушить абсолютную суверенность моего Я — тайное ядро нравственной самотождественности. И прежде всего я не могу позволить это самому себе. «Не тронь моих чертежей!» — заклинал Архимед римского легионера. «Не тронь мое Я!» — обращается к обществу, к легионерам общего дела чувство собственного достоинства и — если перевести в юридическую сферу — индивидуальное право личности. Конечно, чувство собственного достоинства — еще не нравственность, но это условие, без которого невозможен никакой, даже самый малый, зачаток нравственного поведения, — что уж говорить о тех безвыходностях и перипетиях, о которых здесь шла речь. Хотя, возможно, вне этих безвыходностей и перипетий исходное условие нравственности не может сформироваться и укорениться На шкале жизненных ценностей нравственного человека самосохранение собственного достоинства (нет человека выше меня, нет человека ниже меня) несопоставимо существеннее и реальнее любых благ моего положения и местонахождения — социального, служебного, материального престижного. Существеннее даже соображений общественной пользы, безопасности и сохранения жизни (да и кому будет от меня польза, если меня нет). Но на нашей современной жизненной шкале ценностей чувство достоинства занимает одно из последних мест. Это — первое место, от которого индивид легко, а то и облегченно, отказывается. Вот наша страшная беда. Ведь там, где оскорблено и унижено человеческое достоинство, там нет индивида, способного жить в горизонте личности, то есть способного жить свободно, нравственно. С этим «где уничтожено...» связаны не только индивидуальное сознание, одинокие человеческие судьбы, но и плотная сеть личных судеб, наша неразрывная социально-идеологическая реальность. Есть ли исход Определить очень трудно, здесь все замкнуто «на себя». Исходно — изменение социального контекста. Исходна — одинокая воля индивида (втайне мы знаем, что она всегда свободна) — Лютерово «стою на том и не могу иначе». Для начала хоть бы ощутить и понять, что утрата человеческого достоинства — несчастье. Тогда многое приложится. Знаю, что пока это почти благое пожелание, и все же... какие-то надежды и какие-то основания надеяться есть. Но вот без такого понимания нам действительно «ничего не светит». Ни в духовной, ни — даже — в хозяйственной жизни. Впрочем, о последнем пусть лучше скажут экономисты. И. С. КОН СЕКСУАЛЬНОСТЬ И НРАВСТВЕННОСТЬ Пожалуй, ни в одной сфере общественных нравов не произошло за последние десятилетия столь радикальных изменений, как в области отношений между полами. Представления о стыде и бесстыдстве, норме и патологии претерпели здесь существенную эволюцию в пределах жизни одного поколения, вызвав острейшие идейные споры и жизненные конфликты. Каков нравственный смысл этих изменений Где грань, пролегающая между дегуманизацией сексуальных нравов и их освобождением от лицемерия и ханжества СЕКСУАЛЬНОСТЬ И КУЛЬТУРА В свете привычных представлений обыденного сознания, в значительной степени пронизывающих и научное мышление, сексуальность есть некая природная, естественно-биологическая асоциальная данность — «половой инстинкт», «либидо», «половое влечение»; культура же, включая моральное сознание, может только контролировать и регулировать ее внешние проявления. При таком понимании речь идет о взаимодействии и противоборстве двух более или менее самостоятельных, автономных, хотя и взаимопроникающих, сил, которые нужно рассматривать в контексте соотношения биологического (секс) и социального (культура) или сознания (мораль) и бессознательного (либидо): как происходило в истории человечества очеловечивание полового инстинкта и как это отражается и преломляется в поведении и психике каждого человека в отдельности Но дуализм «эроса» и «цивилизации», нашедший свое наиболее яркое теоретическое оформление в неофрейдизме, будь то концепции Эриха Фромма или Герберта Маркузе, неизбежно заводит в тупик. Как убедительно показал французский, философ Мишель Фуко в книге «История сексуальности» [1], сексуальность не является ни природной данностью, которую общество пытается так или иначе обуздать, ни темным, инстинктивным началом психики, которое сознание постепенно открывает и проясняет. Сексуальность — культурно-исторический феномен, а ее история — не столько эволюция способов регулирования одного и того же сексуального поведения, сколько процесс создания соответствующих норм, значений и смыслов. 1 Foucault M. Histoire de la sexualite. P., 1976. Сексуальное поведение человека не сводится к сумме психофизических автоматизмов и навыков; оно неразрывно связано с эротическим воображением. Как отмечал А. Н. Леонтьев, всякое человеческое действие имеет не только объективное значение, но и субъективный личностный смысл, выражающий отношение мотива действия к его цели. Чтение книги ради формальной подготовки к экзамену, или из желания овладеть ее содержанием, или ради удовольствия, доставляемого самим процессом чтения, — психологически совершенно разные действия. Смысл сексуального поведения также радикально меняется в зависимости от того, какие именно потребности оно удовлетворяет. «Одна и та же» сексуальная близость может быть: 1) Средством релаксации, разрядки полового возбуждения. Это — самая элементарная форма сексуального удовлетворения, когда акцент делается на физиологических потребностях субъекта, а качества партнера почти безразличны, можно обойтись даже с помощью мастурбации. 2) Средством прокреации, деторождения, когда важен не столько процесс, сколько конечный результат. В чистом виде этот тип мотивации выступает в династическом браке монарха, нуждающегося в наследнике, или в поведении одинокой женщины, которая сознательно использует близость с мужчиной, чтобы приобрести ребенка. Эротические соображения играют здесь ничтожную роль, зато важны социальные или природные качества «производителя». 3) Средством рекреации, чувственного наслаждения, выступающего как самоцель. Гедонистическая мотивация оттеняет игровые аспекты сексуальности, особое значение придается новизне и разнообразию эротической техники. Психологическая интимность в данном случае не обязательна, сексуальное удовлетворение партнера входит в «правила игры» лишь как средство увеличить собственное удовольствие. 4) Средством познания, удовлетворения любопытства. В каком-то смысле сексуальная близость — всегда познание. Недаром в Библии и многих других древних текстах выражение «познать женщину» означает иметь с ней сексуальную связь. Но данный мотив может быть и самостоятельно доминирующим. Это особенно характерно для начинающих половую жизнь подростков, обуреваемых вопросом: «Как это вообще бывает» У взрослых вопрос конкретизируется: «Что представляет собой данный человек в сексуальном плане» Но в любом случае партнер выступает прежде всего, как объект познания. 5) Средством коммуникации, когда сексуальная близость выступает как момент или средство психологической личностной интимности, выхода из одиночества, слияния двоих в единое целое. Это — самый сложный вид сексуальных отношений, куда вышеперечисленные мотивы входят как подчиненные компоненты. Он предполагает высочайшую степень индивидуальной избирательности, которая обычно подразумевается, когда говорят о половой любви. 6) Средством сексуального самоутверждения, когда на первый план выступает потребность индивида проверить себя или доказать самому себе и другим, что он может привлекать, нравиться, сексуально удовлетворять. Этот мотив исключительно важен для подростков, у взрослых его гипертрофия обычно связана с чувством тревоги и неуверенности в себе. 7) Средством достижения каких-то внесексуальных целей, например материальных выгод (брак по расчету) или повышения своего социально-психологического статуса и престижа в глазах окружающих. Так, близость с красивой женщиной увеличивает престиж мужчины, а наличие поклонников повышает статус женщины. В любом случае здесь превалирует ориентация на какие-то безличные социальные ценности и мнение окружающих. 8) Средством поддержания определенного ритуала или привычки. Например, супружеские поцелуи часто не имеют эротического смысла, но подчеркивают факт устойчивости, стабильности существующих отношений. 9) Средством компенсации, замены каких-то других, недостающих форм деятельности или способов эмоционального удовлетворения. Навязчивая мастурбация у подростков или донжуанизм у взрослых часто служит именно компенсацией бедности эмоциональной жизни. Типичная черта компенсаторной сексуальности — ее вынужденный, навязчивый характер и постоянная неудовлетворенность субъекта ее результатами. Как и при изучении прочих форм компенсаторного поведения, важно в этом случае понять, что именно индивид старается, сознательно или бессознательно, компенсировать: испытывает ли он дефицит эмоционального тепла или стремится заглушить какие-то агрессивные импульсы и т. п. Столь же сложной выглядит сексуальность и на уровне культуры. Даже само разграничение «сексуального» и «несексуального» связано с нормативной культурой, в которой оппозиция «должного» и «запретного» тесно переплетается с разграничением «нормального» и «ненормального», «красивого» и «безобразного», «желательного» и «нежелательного». При таком подходе «сексуальность» и «нравственность» уже не кажутся абсолютно автономными, даже полярными, враждебными друг другу сферами человеческого бытия, а скорее разными аспектами или способами восприятия и символизации одного и того же поведения, стиля жизни и образа чувствования. Половая жизнь перестает выглядеть инстинктивной, а регулирующие ее моральные нормы превращаются в «сексуальную культуру» общества или группы, вариативные возможности которой ограниченны, с одной стороны, биологической природой человека, а с другой — внутренней последовательностью и логикой культуры как целого [1]. 1 Подробнее об этом см.: Кон И. С. Введение в сексологию. М., 1988. Ядро этой нормативной культуры составляют половые запреты, посредством которых общество унифицирует поведение своих членов, начиная с древнейшего правила экзогамии, то есть запрещения инцеста, кровосмешения, браков между близкими родственниками. Кроме ограничений и запретов культура формирует положительные предписания, как можнй и должно себя вести. Соблюдение этих правил обеспечивается, с одной стороны, внешними санкциями, с другой — внутренними психологическими установками, включая чувства стыда, вины, эстетические чувства. Чем сложнее культура, тем сложнее и многообразнее ее нормативные установки. Например, всюду, где существует институт брака, проводится социальное и психологическое различие между брачной, добрачной и внебрачной половой жизнью, причем соответствующие нормы тесно связаны с другими элементами социальной системы и культуры. Например, сравнительное изучение норм добрачного сексуального поведения у многих народов мира показывает, что эти нормы связаны: с правилами, регулирующими определение происхождения и местожительства; с особенностями экономической жизни общества; с уровнем его производительных сил; с размерами общины; с религиозными верованиями; с наличием или отсутствием какого-либо обмена имуществом при заключении брака; с дифференцированной оценкой мальчиков и девочек; со степенью участия женщин в производстве средств существования; с классовой структурой общества; со степенью строгости половой социализации и с отношением культуры к материнству и деторождению. При этом сравнительно простые общества обычно склонны к большей терпимости, а более сложные — к нормативному ограничению добрачных связей. Усложнение половых запретов — необходимая предпосылка индивидуализации и персонал изаци и сексуальных отношений и их участников. В известном смысле его можно считать продолжением биологической эволюции. Как писал Ю. М. Лотман, «простейшая форма биологического размножения — деление одноклеточных организмов. В этом случае каждая отдельная клетка полностью независима и не нуждается в другой. Следующий этап — разделение биологического вида на два половых класса, причем для продолжения рода необходимо и достаточно любого одного элемента из первого и любого одного элемента из второго класса. Появление зоосемиотических систем заставляет рассматривать индивидуальные различия между особями как значимые и вносит элемент избирательности в брачные отношения высших животных. Культура возникает как система дополнительных запретов, накладываемых на физически возможные действия. Сочетание сложных систем брачных запретов и структурно значимых их нарушений превращает адресата и адресанта брачной коммуникации в личности. Данное Природой: «мужчина и женщина» — сменяется данным Культурой: «только этот и только эта». При этом именно вхождение отдельных человеческих единиц в сложные образования Культуры делает их одновременно и частями целого, и неповторимыми индивидуальностями, различие между которыми является носителем определенных социальных значений» [1]. 1 Лотман Ю. М. Место киноискусства в механизме культурыТруды по знаковым системам. Вып. VIII. Тарту, 1977. С. 139 — 140. Но, как и в других сферах человеческого бытия, историческое развитие в сексуальной сфере противоречиво и нелинейно. Нормативные запреты дифференцируют права и обязанности разных категорий людей, не придавая значения конкретной индивидуальности, которая первоначально осознается и проявляется как нарушение этих правил и даже самой этой категоризации. Нормативную культуру любого общества нужно изучать конкретно, учитывать, кем, кому, что, с кем, насколько и почему запрещено. Прежде всего здесь дают о себе знать половые различия. Запреты, касающиеся мужчин, могут не распространяться на женщин, и наоборот. Почти во всех обществах существует так называемый двойной стандарт — разные нормы сексуального поведения для мужчин и для женщин, предусматривающие гораздо более строгие ограничения женской сексуальности (добрачные связи, супружеская верность и т. п.), нежели мужской. Очень велики и социально-возрастные градации, многие поступки, позволительные взрослым, запрещены подросткам или детям. Бывает и обратное. Во многих обществах осуждается или высмеивается мастурбация взрослых, но считается вполне нормальной, допустимой для детей и подростков. Сплошь и рядом различны нормативные предписания для разных классов или сословий одного и того же общества (например, для мирян и духовенства). Запрещение тех или иных поступков далеко не всегда совпадает с запрещением говорить о них (табу слов). Бывают принципиально неназываемые, невербализуемые отношения, хотя их существование общеизвестно, о них не принято говорить или можно говорить только намеками, посредством эвфемизмов. Например, гомосексуализм в XIX веке именовали «неназываемым пороком». В то же время есть вещи, о которых можно говорить, но которые нельзя делать. Как поведенческие, так и вербальные запреты всегда соотносятся с определенным контекстом. Например, в нашем обществе не принято, чтобы дети и родители и вообще подростки и взрослые открыто обсуждали друг с другом свои сексуальные проблемы; со сверстниками, равными, это вполне допустимо. В феодальном обществе даже нормы стыдливости имели сословный характер. Приятельница Вольтера маркиза дю Шатле не стеснялась принимать ванну в присутствии и с помощью молодого лакея, поскольку лакей как мужчина для нее просто не существовал, а его собственные чувства и подавно. Варьируется степень строгости запретов; если инцест запрещен категорически, то отношение к внебрачным связям всегда было двойственным, амбивалентным. Соответствующие нормы были не только различны для мужчин и женщин, но и противоречивы: хотя официально иметь любовниц было запрещено, неофициально это считалось подтверждением маскулинности, вирильности. Иначе говоря, данный запрет распространялся только на официальную сторону жизни.
Каталог: ld
ld -> Классный час «Александр Невский личность нации»
ld -> Методические рекомендации по созданию и ведению официального сайта образовательного учреждения в сети Интернет г. Дубна 2013
ld -> 1. Основная часть. Изучение творчества Андерсена-поэта
ld -> 1802–1870 Тюрколог, иранист, арабист и исламовед
ld -> Контрольная работа по биографии и творчеству поэтов А. А. Блока, А. А. Ахматовой, С. А. Есенина, В. В. Маяковского
ld -> Ю. В. Лебедев >(д ф. н., проф. Костромского Государственного университета), А. Н. Романова >(к ф. н., учитель Костромской гимназии №15) Методические рекомендации
ld -> Поэтика современной башкирской прозы
ld -> Учебно-методический комплекс дисциплины русская литература ХХ века
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   46