Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


1937 год: преломление эпохи «большого террора» в советской школе (по архивным материалам) Волкова Ирина Владимировна




Скачать 311.64 Kb.
Дата29.06.2017
Размер311.64 Kb.
ТипСтатья




1937 год: преломление эпохи «большого террора» в советской школе (по архивным материалам)

Волкова Ирина Владимировнадоктор исторических наук, профессор кафедры всеобщей и отечественной истории

Национального исследовательского университета Высшая школа экономики

Volkova I.V. – Professor of the Department of World and Russian History

Of the National Research University - High School of Economics, Doctor of Science (History)

Аннотация

Статья посвящена исследованию взаимоотношений ключевых участников учебно-воспитательного процесса печально знаменитого 1937 г. отечественной истории, главным политическим событиям в жизни государства, их отражению в школьном сообществе и воздействию на сознание учащихся

Ключевые слова

Участники учебно-воспитательного процесса, события 1937 г., воздействие на сознание учащихся

Annotation

The article is devoted to the investigation of mutual relations of all main participants of educational and teaching process in sadly famous 1937 year of national history, to the main political events in the states life, their reflection in schools community and their influence on the pupils consciousness

Key words

Main participants of educational and teaching process, events of 1937 year, influence on the pupils consciousness
1937 год давно превратился в имя нарицательное, отложившись в громадном массиве оценок и мифологем, созданных как апологетами сталинской империи, так и ее непримиримыми обличителями. На фоне столь громадного разброса мнений в отношении сталинской эпохи и этого конкретного года выработка конвенционального подхода является сверхсложной задачей. Тем не менее, она выведена в практическую плоскость сформулированным запросом государственных структур и ряда общественных объединений на единую согласованную концепцию истории в школьной программе. В более широком контексте формирование такого подхода может способствовать преодолению глубокого идейного раскола российского социума, хотя бы и в удаленной перспективе.

В научно-исследовательском плане на заданную сверхзадачу работает герменевтическое погружение в каждую из значимых институциональных сфер общества, с выявлением ее внутренней логики развития, мотивов, интересов и взаимных пересечений ключевых социальных агентов. Применительно к изучению советской школы эта исследовательская стратегия способна проложить путь к снятию логического противоречия, неизбежно возникающего при попытке связать издержки «большого террора», затронувшего самые разные слои общества, с массовым героизмом советских людей, особенно молодого поколения, на фронте и в тылу в годы Великой Отечественной войны. В самом деле, почему, в 1937 г. в условиях перегрева» и утраты управляемости карательной машины, лишившей родителей одних детей, вселивших страх и ужас в других, не произошло обвального крушения верований молодого поколения? Почему те, кто стал неравнодушным свидетелем беды или ее жертвой, в абсолютном большинстве, вопреки ожидаемой логике поведения, не стали сводить счеты с системой, а многие добровольно влились в ряды ее защитников в 1941-м и последующие годы войны?

Изучение под заявленным углом зрения советской школы, переживавшей в середине и второй половине 1930-х гг. серьезные трансформации, имеет еще одно актуальное измерение. Несмотря на то, что школа составляла подсистему социума, она обладала определенной автономией и имела собственный ресурс, позволявший интенсифицировать, либо, наоборот, ослаблять импульсы, исходившие из центра власти. Это в равной мере касалось директив по реорганизации учебного процесса и информационно-идеологических кампаний, транслировавшихся, в том числе, и на школьный универсум. Подобное искажение поступающих сигналов, как правило, неизвестное отправителю, влекло за собой такие же неучтенные следствия. Масштаб Москвы и области в воссоздании картины не отменяет ее более широкой представительности: в условиях авторитарно – идеократического режима ситуация, складывавшаяся в столице, воспроизводилась и на остальной территории страны.

Несмотря на принципиальные различия в целях и социально-политическом контексте школы настоящего времени и школы 1930-х, ей по-прежнему остаются присущи внутри-институтциональные механизмы корректировки посылов общественного или государственного заказчика. Историческая ретроспекция на эту тему дает материал для размышлений всем субъектам, вовлеченным в планирование и мониторинг школьного дела на нынешнем этапе.

Преломление событий «большого террора» в школьной жизни отражают две параллельные репрезентации. Первую представляют рассекреченные в 1995 г. и еще не введенные в научный оборот документы Московского и Московского и Московского городского комитета комсомола (далее МК и МГК): докладные записки, информационные сводки, протоколы заседаний секретариата и бюро городского комитета комсомола. В свою очередь эти материалы городского аппарата опирались на подробные отчеты и донесения снизу, от комсоргов ЦК ВЛКСМ, действовавших в 1937 г. в каждой школе.

Суммирование персональных сведений позволяет набросать обобщенный портрет такого функционера как человека в возрасте от 20 до 30 лет, со средним или неоконченным высшим образованием, по происхождению из рабочих служащих или беднейших крестьян, имевшего стаж работы на производстве или в аппарате комсомола. Подчиненные непосредственно высшим инстанциям своей организации и не связанные с педагогическим коллективом комсорги являлись не только независимыми наблюдателями и хроникерами всех сколько-нибудь значимых происшествий. Зачастую они выступали суровыми критиками школьной работы и, сообразно пресловутому тезису об обострении классовой борьбы по ходу социалистического строительства, дотошными «замерщиками» умонастроений внутри детского и взрослого коллективов школ. Материалы МК И МГК указывают на личную заинтересованность комсоргов в расширении рамок и активизации деятельности. Практически каждое собрание, проводимое в аппарате с участием комсоргов, отдельным пунктом повестки дня рассматривало многочисленные заявления от них о выделении материальной помощи по семейным обстоятельствам, путевок в санаторий или в дом отдыха, удовлетворение которых зависело, в числе прочих факторов, и от показателей личной эффективности работника. Помимо того, отличившийся на низовом уровне комсорг, мог рассчитывать на карьерный рост внутри ВЛКСМ. Не следует скидывать со счетов и идейные мотивы, подвигавшие таких людей проявлять повышенное рвение в выявлении нарушений нормативных порядков и антисоветских настроений внутри школы. Именно комсомол на протяжении этого года продавливал инициативы, будоражившие учительскую общественность и органы руководства народным образованием.

Вторую репрезентацию образует малоизученный документальный массив органов народного образования Москвы – районных и городского отдела народного образования (далее роно и Мосгороно): отчеты, стенограммы совещаний, приказы. Сосредоточенные на повседневной учебной работе и показателях ее эффективности, педагоги и руководители московского образования, по определению, не могли одобрять комсомольского куража в дальнейшей политизации школы. Данные документы отличает стремление к сглаживанию острых углов, понижению уровня общественной опасности тех или иных громких инцидентов в школьном сообществе. В одних случаях эта линия обусловливалась корпоративной самозащитой и стремлением не выносить сора из избы. В других – мотивами отстоять сугубо учебную функцию школы в противовес иным (воспитательной, исправительной, социальной защиты) и оградить территорию детства от травматического воздействия сторонних сил.

Но даже с учетом отмеченной диспозиции оценка мотивов и действий каждой из сторон по двухполюсной шкале «злокозненности» и «благонамеренности» была бы явно несостоятельной. Хотя бы потому, что значительная доля усилий комсоргов на протяжении 1937 г., направлялась на претворение партийно-правительственных предписаний середины и второй половины 1930-х, имевших позитивное значение для детей и подростков (об обеспечении детского всеобуча, широком развертывании сети внешкольных образовательных учреждений, усилении идейно-патриотической составляющей воспитания, преодолении т.н. «педологических извращений», искоренении второгодничества и третьегодничества, детского хулиганства и безнадзорности). По целому ряду этих аспектов комсомол формировал повестку дня, опережая структуры управления образованием. Так, проведенная им в самом начале 1937 г. самостоятельная проверка неблагополучного контингента подростков вскрыла вопиющие факты: примерно в ста случаях - насилие опекунов над детьми, оставшимися без попечения родителей, асоциальный образ жизни более чем 2 тыс. подростков, отсеянных школой в 1936 г. из-за неуспеваемости и плохого поведения. Корень проблемы, по мнению комсоргов, лежал в самоустранении школы от воспитания в целом и перевоспитания, в частности, детей с уголовными наклонностями. Директора стремились отделаться от таких, а дальше их подхватывала улица.[5, д. 153, лл. 45-47]. Достижение перелома комсомольская организация видела в расширении доли своего участия в воспитательном процессе на самых проблемных участках - от детских домов, комнат милиции, инспекций при роно и Мосгороно до специального патронажа исключенных подростков, которых комсомольцы обещали заново встроить в учебный процесс. [5, д. 153, лл. 1-2, 15-16, 45].

Предстоящее массирование вторжение в пространство школы не на шутку всполошило руководителей городского образования. Арьергард в лице трудных, хронически неуспевающих учеников, надвигавшийся под прикрытием «заградительных отрядов» из комсомольских работников, угрожал падением соревновательных показателей и постоянным присутствием многих школ в сводках криминальных происшествий города. Между тем, напористость комсомольцев не только преграждала пути ретирады организаторам образования на этом направлении, но и распространялась на все новые сферы. В начале апреля 1937 г. очередь дошла и до учреждений дополнительного образования, которым комсомол настоятельно рекомендовал отказаться от ставки на одаренных детей и повернуться лицом ко всей массе подростков, включая тех, которые имели нелады с законом и моралью. Вряд ли намеченная смена приоритетов, ломавшая устоявшиеся принципы работы, была способна вызвать прилив энтузиазма у внешкольных педагогов. В этой связи можно говорить об остром институциональном конфликте между всем педагогическим сообществом и комсомольской организацией, завязавшемся уже в первые месяцы 1937 г.

Отмеченные включения комсомола в учебно- воспитательный процесс не были ни показухой, ни кампанейщиной. Его будирующая роль по ряду острых вопросов работы с детьми всегда дополнялась собственным активным участием в организации детского досуга, культурно-массовых мероприятий, увлекательных занятий в каникулы.[5, д. 159, лл. 69, 140]. А в течение всего второго полугодия 1937 г., откликаясь на призыв наркома обороны К.Е. Ворошилова дать «каждой школе, каждому пионерскому отряду кружок авиамоделистов», городская комсомольская организация энергично занималась созданием авиамодельных кружков, клубов и соревнований юных покорителей неба.[5, д.159, лл. 1а-3]. Сам масштаб проекта, требующий огромных материальных затрат и координации усилий многочисленных участников, был соразмерен только такой могучей всеохватной организации, как комсомол.

Если бы в течение 1937 г. деятельность комсомола не вышла за пределы рассмотренных направлений, она имела бы все шансы быть войти в историю школьной педагогики как ее полезная настройка на выполнение важных задач, превращавших советскую школу в одну из лучших в мире.

Беда, однако, состояла в том, что одновременно с тем давление комсомола на школу в 1937 г. шло и по линии ее зачистки от «идейных перерожденцев», «вредителей» и «врагов народа». Справедливости ради следует отметить, что эта миссия не была в инициативном порядке присвоена себе комсомолом, а навязана ему свыше. Сигнал к началу атаки прозвучал в напутствии секретаря ЦК ВЛКС А. Косарева школьным комсоргам - свежеиспеченным выпускникам Московской школы комсомольских пропагандистов зимой 1937 г.: «Помните, что школа – это только начало вашего дальнейшего роста…Беспощадно боритесь с врагами партии и народа. Воспитывайте из комсомольцев и всей советской молодежи верных, беззаветно преданных борцов за коммунизм» [5, д.149, л.14]. Заявление Косарева увязывало карьерный рост комсоргов с их активностью в деле чисток. А февральско - мартовский Пленум ЦК ВКП (б), давший отмашку на поиск вредителей и «японо-немецких троцкистских агентов» среди широкой партийной общественности, фактически ставил комсомол в центр этой работы. Таким образом, власть де-факто восстанавливала в силе старое утверждение Троцкого о молодежи как «барометре партии». Предписанная комсомолу роль метлы, изгоняющей сор, годом спустя получила подтверждение и по линии НКВД. По запросу заместителя наркома Н.И. Ежова – М.П. Фриновского в течение 15 дней МГК ВЛКСМ требовалось отобрать 300 проверенных комсомольцев для службы в московских тюрьмах, относящихся к ведению Главного управления госбезопасности НКВД [5, д.167, л.2].

Каким бы ни было личное отношение каждого из комсоргов к этим установкам, комсомольский конвейер разоблачений заработал в полную мощь. Весь массив материалов, поступавших от них в вышестоящие инстанции, подразделяется на две категории: одна – фиксировала антисоветские настроения и «троцкизм» учителей и администрации школ, другая – соответственно учащихся.

Так, одно из сообщений с мест привлекало внимание к изощренным методам влияния скрытых врагов на учащуюся молодежь. Инструктором слесарной группы школы ФЗУ Венюковского завода трудился раскулаченный в недавнем прошлом Никитин, который сумел установить тесные отношения со своими учениками. Те хорошо себя вели и занимались на его уроках, однако, по окончании учебного дня – хулиганили, срывали политучебу и читку газет. А после того, как завуч объявил выговор Никитину за недостойное поведение его подопечных, те потребовали «реабилитировать» своего наставника и вынесли собственный выговор завучу. В подтверждение социальной опасности Никитина информант приводил факт его дружбы с сослуживцем Малышевым, исключенным из партии за сокрытие немецких шпионов, и его вредительское обучение слесарному делу – ученики не знали пиловки [5, д.178, л.141]

Другой комсомольский осведомитель рассказывал об учителе истории Земнове, исключенном из партии в 1927 г. за троцкизм, и осевшем в 1-й средней школе г. Клина. Сама преамбула сообщения содержала мотив виновности, подтверждением которому выступал метод преподавания им своего предмета: «На своих уроках Земнов никогда (даже после процесса над Каменевым и Зиновьевым) не вскрывал контрреволюционной сущности троцкизма, не пользовался сочинениями Ленина и Сталина». Автор этого сообщения не претендовал на лавры разоблачителя - «срывание маски» провела аттестационная комиссия, отстранившая Земнова от работы в школе. Тем не менее, по его понятиям, положение дел в этой школе продолжало оставаться угрожающим вследствие того, что остальные учителя побоялись недоумевающим ученикам открыть правду об их учителе, а заявили, что тот был уволен за «формализм в преподавании». Эта уловка, по мнению комсорга, стала косвенной причиной того, что ученики 9 класса «А» направили сочувственное письмо своему бывшему учителю. Согласно протоколу заседания комсомольского актива, перелом в ситуации был достигнут только после того, как для разъяснительной работы среди учащихся из райкомов комсомола и партии в школу были направлены политически подкованные работники, добившиеся не только осознания учащимися своей ошибки, но и выдачи конкретного зачинщика написания злополучного письма. В доказательство нормализации обстановки в этой школе информант сообщал, что пропагандистскую работу в ней лично возглавил зав. Отделом политучебы райкома т. Хрулев [5, д. 178, лл. 12-13].

В объектив внимания МГК попала и 3-я клинская школа-новостройка. В отсутствие директрисы, временно перенаправленной на работу в учительскую аттестационную комиссию, роно назначил руководить школой непроверенного человека Смолина, который оказался в прошлом белогвардейцем. Новый директор ставил последними уроками в учебном расписании не легкие предметы, вроде физкультуры, а такие трудные, как история, география и русский, а вдобавок при молчаливом попустительстве учительского коллектива за каждую провинность карал учеников оставлением после уроков без обеда еще на час для изучения сталинской конституции. По словам информанта, «подобного рода издевательства» побудили учеников в декабре 1936 г. устроить забастовку и сорвать шестой урок. Смолин и его подручный – историк Сидоров вернули нарушителей в класс и в порядке наказания заставили их изучать речь т. Сталина на VIII Чрезвычайном съезде Советов. Согласно справке, в феврале 1937 г. обвиненные в самоуправстве школьные работники по суду были уволены, а директор еще и приговорен к году исправительно- трудовых работ. Решением райкома комсомола на работу в эту школу были отправлены два учителя-комсомольца, а также возвращена прежняя директриса. [5, д. 178, лл. 13-14]. В этом сообщении примечательно то, что его авторы, не сознавая того сами, вставали на позицию учащихся, оценивая изучение проекта конституции и сталинской речи под углом зрения изощренного издевательства взрослых наставников. В условиях более пристального внимания к этому бюрократическому оксюморону его авторы могли бы сами стать объектом не менее зубодробительной проработки, чем наказанные школьные работники.

Выполняя обязанности «ока и стряпчего» своей организации, комсорги методично фиксировали высказывания педагогов, выпадавшие из идеологического контекста текущего момента, даже если это делалось по неосторожности и без умысла влияния на неокрепшие умы. Так, устраиваясь на работу в 238-ю московскую школу, учитель истории Корнев попросил директора: «Дайте мне больше уроков, так как надвигается голод, крестьяне уже голодают». А на митинге, посвященным памяти Г.К. Орджоникидзе, тот же учитель заявил: «Будучи на фронте, мы всегда вспоминали о таких прекрасных людях, как Серго Орджоникидзе, Ленин, Сталин и еще одном человеке, о котором тяжело вспоминать, это Троцкий, он сейчас за границей»[5, д.178, л.105]. Донесение комсорга стало причиной увольнения чересчур разговорчивого педагога из школы.

Приведенные описания указывают на хорошо отработанный сценарий выдавливания чуждых элементов из учительского сообщества. Суть его состояла в незамысловатом приеме выявления лиц либо с подмоченной репутацией, либо с неадекватным пониманием партийной линии (как в последнем случае), а затем в подведении их деятельности под соответствующее уклонение. За этим следовали организационный вывод - в виде увольнения с места работы или отдачи под суд - и направление в школу комсомольских активистов для профилактики подобных прецедентов в будущем. В соответствии с такой схемой политического шефства над школами, попавшими в список неблагонадежных, в начале 1937 г. кураторы из МГК были прикреплены к пяти московским школам, включая немецкую школу им. К. Либкнехта[5, д.149, лл.45-46]. Последняя, по-видимому, уже числилась в самых неблагонадежных: следующее сообщение о ней в материалах МГК относится к ноябрю 1937 г., когда была арестована группа из пяти ее работников - трех учителей географии, историка и библиотекаря[5, д.178, л. 105]. В этой связи напрашивается вопрос о причастности (прямой или косвенной?) комсомольских информантов к репрессиям школьных работников.

К лету 1937 г. объем притязаний МГК ВЛКСМ на политический контроль внутри образовательной сферы явно вырос. Во всяком случае, в начале июня он добивался от Мосгороно привлечения к ответственности руководителей народного образования Таганского, Коминтерновского, Ленинского, Сталинского районов, допустивших «засоренность классово-враждебными элементами» директорского корпуса и учительского контингента школ рабочей молодежи. А в порядке подготовки к новому учебному году МГК обязывал свои райкомы вместе с роно произвести сплошную проверку директоров и педагогических коллективов школ на предмет выявления «классово- враждебных» и антисоветски настроенных элементов. С начала нового учебного 1937/1938 года МГК нацеливал райкомовские кадры взять под свое плотное наблюдение выполнение школьной программы по изучению конституции и истории СССР [5, д.159, лл. 147- 148].

Курсу на закручивание гаек, с одной стороны, могли послужить открытые попытки взрослых учащихся взять под защиту некоторых ошельмованных учителей. Например, по заключению МГК, в 3-ей школе Таганского района выявленный «враг народа» директор Бахтин в течение долгого времени «разваливал учебную работу школы, глушил критику и дешевыми приемами подачек и попустительств вербовал сторонников из среды учащихся. В результате определенная часть учащейся молодежи, в том числе и некоторые комсомольцы, выступили в его защиту». Аналогичным образом в школе Электрокомбината взрослые ученики и члены местного комитета комсомола не захотели или «не сумели разоблачить…выступавшего с фашистской агитацией преподавателя Иванцова» [5, д.159, лл. 145-146]. С другой стороны, активизация МГК в школьном деле обусловливалась накоплением большого документального массива об умонастроениях учащихся.

Информационные сводки в составе фонда МГК по этой теме отличаются большей развернутостью и конкретностью сведений в сравнении с материалами о взрослых. Информанты давали справку о семье ученика и его близком окружении, приводили факты его собственной биографии, подробно описывали симптомы идейно-политической «девиации». Первичную классификацию детских демаршей содержала справка, подготовленная для секретаря МГК С. Ильинского в 1937 г. Детские политические выпады в ней подразделялись на две категории: одна включала преступления, в которых «контрреволюция» коварно пыталась орудовать посредством детей, используя их вслепую или же подчиняя своему влиянию. Вторая – самостоятельные поступки детей, направленные на подрыв авторитета власти и дезавуирование свершений социализма.

Материалы МГК отражают пристальное и предвзятое наблюдение комсоргов за детьми репрессированных родителей. Как и для учителей, уличенных в связях с оппозицией, в отношении этих школьников доминировала презумпция заведомой враждебности советскому строю. Вместе с тем они рассматривалось и как источник потенциального идейного заражения детского коллектива. Так, одно из донесений описывало историю ученика 10 класса 52-й школы Фрунзенского района Л. Арнольдова, 1919 г. рождения, с 1935 г. кандидата в члены ВЛКСМ. Он скрыл от комсомола факт ареста отца (возможно, Арнольдова А.М., директора Транспортной Академии, работника НКПС), в течение нескольких лет он не вставал на учет в комсомольской организации Москвы, куда переехал из Воронежа. И, наконец, после публикации в газете «Правда» стенограмм политического процесса с упоминанием его отца, не только не захотел от него отмежеваться, и твердо заявил на бюро райкома: «Я не верю в виновность отца, арест его органами НКВД еще ничего не означает, пока я не услышу от самого отца о том, что он был троцкист, не поверю, отца своего я любил и буду любить, так как считаю его не виновным». С формулировкой «за неискренность перед комсомольской организацией (сокрытие факта ареста отца), за защиту отца» Арнольдов был исключен из кандидатов в члены ВЛКСМ [5, д. 149, л. 49].

Впрочем, как можно судить по материалам МГК, публично высказанное сомнение в виновности родителя не играло решающей роли в вынесении окончательного решения. Точно такой же санкции – исключению из комсомола за сокрытие осуждения родителей - троцкистов – и без заявленного личного отношения к этому факту - был подвергнут ученик 6-й Тульской школы Большов. А подросток из 115-й школы Советского района Москвы при вступлении в ВЛКСМ не только скрыл аналогичный факт своей биографии, но и изменил фамилию с Альского на Мальского, как он пояснял, из-за страха изменения отношения к себе соучеников. Несмотря на отсутствие сведений о наказании этого подростка, надо полагать, оно не отличалось от предыдущих.

Меньшей досягаемостью для комсомольских активистов обладали старшеклассники, не состоявшие в молодежной организации. Для выявления враждебных уклонений таких подростков требовался постоянный мониторинг поступков и высказываний. Надо сказать, политическое чутье редко обманывало подобные ожидания. Так, в сводках МГК упоминается ученик 10 класса школы им. Лепешинского Харитонов - сын сосланных за троцкизм родителей, охарактеризованный комсоргом школы как замкнутый и очень озлобленный. На уроке истории во время обсуждения темы «Сталинский план разгрома Деникина» он заявил, что роль Троцкого в гражданской войне незаслуженно принижается, ибо он «умный и энергичный полководец» [5, д.178, лл. 100-101]. Можно думать, что при накоплении определенного количества таких компрометирующих фактов мог быть применен закон о детях высланных родителей.

Одновременно материалы МГК дают представление о том, как должно было строиться правильное поведение школьника – комсомольца, у которого член семьи либо уже получил приговор, либо был арестован органами НКВД. Такую картину рисует персональное дело В.Л. Сосновского, ученика 204-й школы Октябрьского района, кандидата в члены ВЛКСМ с 1936 г. При его разборе на секретариате МГК выяснилось, что в отличие от Арнольдова он сразу же поставил в известность комсомольскую организацию об аресте своего отца. А на вопрос секретариата о своем личном отношении к исключению из членов партии и аресту отца без тени смущения ответил: «Раз троцкисты подло обманывали партию и правительство, они обманывали и семью, как видно, отец обманул и меня». Это объяснение вполне удовлетворило строгую комиссию. Ее решением Сосновский, исключенный из кандидатов в комсомольцы районным комитетом, был не только восстановлен в своих правах, но и удостоен рекомендации «добиться высоких показателей в учебе и большей активности в общественной жизни школы» [5, д. 149, л.50].

Если в оппозиционных настроениях детей репрессированных родителей комсомольское руководство не затруднялось с определением их источника, то в других случаях его предстояло еще установить. Правда, радиус этих поисков, как правило, оказывался довольно коротким. Вот пример: ученик 6 класса Можайской школы Грессер, исключенный за хулиганство, в знак протеста пронес в школу вместе с другим учеником большой самодельный плакат: «Долой Сталина, да здравствует фашизм!». Как явствует справка МГК, возбужденная по этому факту проверка установила, что действием малолетних нарушителей руководила группа взрослых, которые вскоре с помощью органов НКВД были осуждены по 58 статье [5, д.178, лл. 14-15]. За этим случаем уже отчетливо прорисовывается сотрудничество комсорга с НКВД: нетрудно предположить, что толчок к выявлению взрослого гнезда «контрреволюции» в кругу соседей или знакомых семьи щестиклассника дала комсомольская наводка.

В некоторых случаях комсорги сами брали на себя функции следователя. Вот коротенькое донесение из детдома, заслуживающее воспроизведения в своем аутентичном виде: «Находясь в Алексинском детском доме, воспитанник Панов задал мне вопрос: «Почему тов. Сталин всегда держит руку вот так, положив правую руку за полу пиджачка?». Я сказала: «Видимо, у тов. Сталина такая привычка». Он протянул: «Нет. Держит так руку он потому, что всегда наготове держит маузер, если кто не так, он раз и готово». Побеседовав с ним, я заинтересовалась, откуда это идет. Выяснила следующее, что он крепко дружит с воспитанником Бондарем, отец которого осужден за контрреволюцию, и беседы у него с Пановым были неоднократны. После этого ребятам рассказали автобиографию о товарище Сталине и других вождях. Уколова»[5, д.178, л.106]. Донесение, приведенное в сводках МГК без купюр и исправлений, даже вопреки выпирающей малограмотности автора, очевидно, рассматривалось вышестоящими инстанциями как образец разумной и идейно выдержанной реакции на злокачественный росток в сознании подростка. Комсорг Уколова не только раздавила его с помощью разъяснительной работы, но еще быстро и умело разобралась в том, кто посеял ядовитые семена.

Если за вышеуказанными поисками взрослой направляющей руки стояла хотя бы какая-то логика, то за некоторыми побуждениями поквитаться со злокозненными врагами она подвергалась откровенному насилию. Вот, например, острое желание «подкузьмить» попа-злопыхателя мотивировало обращение секретаря Уваровского райкома комсомола Селезнева в МК. Автор сообщал об идеологической «диверсии» попа села Поречья. Однажды он собрал вокруг себя детишек из детского дома и повел с ними разговор о том, «как дети жили раньше и как живут теперь». По словам попа, «раньше дети жили лучше, а сейчас живут хуже». Вскоре воспитанники этого детдома были уличены в ограблении четырех прохожих, у которых они отобрали хлеб и деньги. Автор письма ставил вопрос: «… не является ли Поречский поп наставником детей на совершение краж и грабежей?». Несмотря на сомнение во взаимосвязи этих событий, отразившееся в самой вопросительной форме предположения, автор добивался жесткого реагирования на попытку служителя культа выступить в роли просветителя: «Прошу расследовать эти факты и призвать, а, возможно, привлечь к ответственности оголтелого антисоветчика, который пытается взять под влияние порастающее поколение» [5, д. 177, л.52].

Как уже отмечалось, большой массив сообщений посвящен поступкам и высказываниям учеников, отражавшим личное отношение к происходящему в стране, в частности, к процессу по т.н. «параллельному троцкистскому центру». Многие юношеские отклики свидетельствовали о сочувствии к подсудимым. Например, ученик - комсомолец Петров из школы ФЗУ Союзтехмонатажа в кругу своих товарищей выразил сожаление по поводу казни одного из них: «Пятакова зря расстреляли, он грамотный человек и может принести пользу». За эту откровенность он был исключен из рядов ВЛКСМ комсомольским собранием. А ученик 4 класса 214-й школы Октябрьского района Москвы Трошин (сын отца-маляра и матери – домохозяйки, по справке комсорга) вообще заявил: «Лучше бы меня расстреляли, чем Пятакова» [5, д. 178, лл. 104,143].

Впрочем, наибольшую обескураженность комсомольских наблюдателей вызвали подростковые попытки игрового воспроизведения состоявшихся процессов. Так, уже 2 февраля в группе паровозников в Скопинской школе Горпромуча ученики разобрали между собой имена и роли участников – Пятакова, Радека, Сокольникова, а предводитель компании ученик Тюрганнников (ранее исключенный из комсомола за подделку чеков в магазине) был произведен в «Вышинского». Можно только гадать, какую аранжировку получал процесс в исполнении отвязанных парней. Большой переполох, судя по нескольким повторяющимся донесениям в материалах МК, среди комсомольской и учительской общественности вызвала группа из пяти учащихся 6 класса Сараевской средней школы, взявших себе имена «троцкистов»: один назвался Троцким, другой Пятаковым, а третий – Седовым. После того, как слух об образовании «троцкистско-зиновьевской шайки» облетел школу, две ученицы написали новоиспеченному «Троцкому» заявление: «В троцкистскую шайку… Просим принять нас в вашу троцкистскую шайку, и все твои указания, товарищ Троцкий, мы будем выполнять» [5, д. 178, лл.17,142].

При видимой парадоксальности всплеск популярности фигурантов процесса среди школьников имел вполне рациональное обоснование. Бесконечное поношение их в советской печати, на радио, на массовых митингах и собраниях трудящихся как бандитов, разбойников, убийц и прочих уголовных персонажей невольно окружало их имена криминальной романтикой. А наиболее часто эксплуатируемый в этой гневной риторике ярлык «бандита» и «разбойника» смыкался в детском сознании с целой плеядой образов благородных разбойников – от Робина Гуда и Дубровского до Григория Котовского, созданных как художественной и учебной литературой, так и кинематографом. Поистине космический масштаб злодеяний, приписываемых двум «троцкистским» группировкам («объединенному троцкистско- зиновьевскому центру» и «параллельному троцкистскому») столь же естественно разжигал любопытство к всемогущему лидеру, эффектно руководившему ими из-за рубежа. Похоже, что вылепленный советской пропагандой Троцкий, в особенности в его детском восприятии, предвосхищал образ Воланда из романа Булгакова.

Разраставшийся по экспоненте интерес к «демону русской революции» шел сразу по нескольким линиям. Во-первых, довольно многочисленная когорта школьников-книгочеев проявила любознательность в отношении изъятых из библиотек сочинений, портретов Троцкого и даже книг с его упоминанием. 10 февраля после завершения процесса ученик ФЗУ Федяев обратился к помощнику политического руководителя школы достать ему книгу «Уроки Октября», за что и был исключен из комсомола. А студент Егорьевского станко-строительного техникума Ступин горячо рекомендовал однокашникам прочесть историю ВКП (б) в авторстве Зиновьева, а также показывал учебник по обществознанию Вольфсона 1923 года издания с портретом Троцкого и хвалебными отзывами о нем [5, д.178, лл. 36,142]. Во-вторых, широкий размах получила бравада владением портретов или сочинений Троцкого, даже вопреки тому, что хранение такой полиграфической продукции в домашней библиотеке было небезопасным делом. В-третьих, в нескольких школах Москвы были обнаружены подметные письма-листовки, явно рассчитанные на старшеклассников. Комсомольские информанты передавали их содержание: «Троцкий является кристально чистым человеком, искренно любящим русский народ и бесконечно ему преданным, всячески поносился Сталин, … говорилось, что смерть Серго Орджоникидзе является не естественной смертью, а его отравили. В заключение указывалось, что в ближайшее время каждому комсомольцу будет прислано индивидуальное письмо с инструкцией, и если они будут следовать данной инструкции, то к 1.V. им будет дано по хорошему заграничному костюму и по 100 рублей денег» [5, д. 178, лл.36- 39]. Обещание заграничной обновки намекало на кураторство и этой акцией вдохновителя всех оппозиционных группировок, не ослабляющего связей с внутренним сопротивлением сталинскому режиму даже из зарубежья. Неизвестно, сколько старшеклассников повелось на эту приманку и вообще прониклось авторскими суждениями о советских вождях.

А вот действительно массовое распространение среди учащихся младших и средних классов приняло поветрие на изображение свастики. Как сообщали информанты с мест, «ребята рисуют фашистский знак мелом, затем делают отпечатки на спине, на доске, партах, заборах и отдельных домах, прилегающих к школе». Ученик 7 класса 214-й школы Руссанов рассказывал в школе, что он хочет поменять свою фамилию на Арнольдова, сделать такую же прическу, как у Гитлера, а на политинформации, посвященной событиям в Испании, во всеуслышание заявил, что «так им красным и надо, хорошо, что их бьют». А учащийся 9 класса 57-й московской школы Лебедев (сын родителей - преподавателей немецкого языка в московских вузах) вообще приветствовал одноклассников возгласом: «Хайль Гитлер!» [5, д. 178, лл. 37, 40]. МГК с сожалением констатировал, что установить источник разлагающего влияния на детей не удалось.

На самом деле, причина увлечения фашистской символикой лежала в той же плоскости, что и острый интерес к поверженным деятелям оппозиции. На фоне педалирования их связей с японо-германским фашизмом подростковое тяготение к нацистской атрибутике становилось одной из форм антиправительственной манифестации. Как и распространенное осквернение портретов кумиров прошлого и настоящего - протыкание глаз, расстрел из рогатки портретного Сталина (а заодно часто и Пушкина!) [5, д. 178, лл. 15, 38, 40], выходки подобного рода выступали маркером стихийного протеста против навязываемых пропагандистских оценок.

Как бы то ни было, зафиксированные комсомольским мониторингом многочисленные факты политической фронды среди школьников не привели к развязыванию «охоты на ведьм». Это относится даже к тем нескольким персоналиям, которые были взяты на особую заметку высшими комсомольскими инстанциями. Например, ученик 5 класса Егорьевской школы С. Штейнгард характеризовался как «буквально религиозный фанатик». Помимо чтения иудаистской литературы, разговоров о боге и пропусков занятий по субботам из-за религиозного запрета, он еще убеждал одноклассников в превосходстве еврейского народа над русским: «Андреев плохо работал на транспорте, потому что он русский, а Каганович еврей, и дела у него идут лучше». Несмотря на то, что такие высказывания входили в вопиющее противоречие с базовыми принципами советского воспитания – интернационализмом, равноправием и дружбой народов, Штейнгард не пострадал. По сообщению с места, над ним взяла шефство пионерская организация школы, вскоре он вступил в пионеры.

Десятиклассник Истринской средней школы Шнеерсон (сын директора местного исторического музея, а в прошлом, по справе МГК, активного меньшевика) систематически устраивал на своей квартире вечеринки «с вином» и «есенинской литературой», что на фоне пренебрежения комсомольскими собраниями и поручениями дало повод обвинить его в попытке «организовать группу людей в противовес комсомольской организации». В разгар процесса по «объединенному троцкистско-зиновьевскому центру» он убеждал соучеников в том, «что если Сталин – голова, то Гитлер еще головастее, и что в предстоящих боях фашизм обязательно победит». А после распространил в школе слух о том, что «Мадрид пал», и заявил, что, вопреки помощи СССР республиканцам, «фашизм в Испании все равно победит». В канун процесса по «параллельному центру», он принес книгу со статьями Троцкого и доказывал в классе, что Троцкий умный человек и имеет заслуги перед революцией [5, д. 178. лл. 15-17]. Казалось бы, нарушение всех норм советской школы, не говоря уже о комсомольском уставе, а также заявления наперекор официальной линии в страшном 1937 г. должны были бы повлечь за собой тяжелые последствия. Но, очевидно, истринский нонконформист был защищен связями влиятельного родителя: будучи два раза исключенным из комсомола решением первичной организации в 1936 г., он дважды восстанавливался решением райкома. А, в конечном же счете, за длинный язык поплатился лишь исключением из ВЛКСМ.

Десятиклассник из 455-й московской школы Шнапир, также сын активного меньшевика в прошлом, по словам справки, использовал свое членство в комсомоле в мутных антисоветских целях. Он дружил с детьми наркома иностранных дел М. М. Литвинова и видного советского дипломата К. Уманского ради того, чтобы выведывать у них сведения о международных делах, не оглашаемые в советской печати, а также поддерживал связь с корреспондентом французской буржуазной газеты. Отсутствие указания на санкцию, примененную к Шнапиру, скорее всего, говорит о том, что ею стали профилактические беседы и дальнейшее пристальное внимание к его персоне комсомольских органов. А вот его соученик из той же школы Иванов, сын бывшего владельца трактира, уже не отделался так легко. После исполнения приговора над осужденными по делу «троцкистско-зиновьевского центра» этот юноша заявил: «Шестнадцать человек расстреляли, семнадцать тысяч осталось». Против Иванова сработало и наличие у него нагана, а также предосудительное знакомство с переводчиком из китайского посольства и попойки, которые он устраивал у себя на квартире для соучеников. Он был арестован органами НКВД [5, д. 178. л. 103]. И все же в большом досье об умонастроениях и поведении школьников дело Иванова – исключительное. Судя по тем же справкам МГК по абсолютному большинству школьников, попавших в фокус подозрительного внимания высших комсомольских органов, основной мерой воздействия являлась воспитательная беседа, часто – выговор и в особых случаях - исключение из комсомола.

В отличие других категорий комсомольцев - студентов, служащих, рабочих – школьная компонента в большом массиве персональных дел, отраженных в материалах МК и МГК, почти не прослеживается. Тот факт, что политические преследования почти обошли старшеклассников стороной, подтверждают и мемуарные источники. Например, по свидетельству И.А. Шихеевой - Гайстер, к концу 1937 г. 25 ее соучеников, то есть три четверти класса из престижной 19-й школы на Софийской набережной, являлись детьми арестованных родителей. При этом ни один не был изгнан из школы, а многие, как и сама мемуаристка, – дочь арестованных родителей, беспрепятственно вступили в комсомол [6, c. 59, 77]. Несмотря на то, что это же замечание не может быть в полной мере отнесено к учительству, следует подчеркнуть, что и оно все же пострадало меньше прочих профессиональных сообществ. По данным Е.Томаса Юинга, оно заняло лишь 10 строку в списке из 13 профессиональных групп, подвергшихся репрессиям [7, c. 238]. И это, невзирая на то, что система предъявляла такой же запрос на «избиение» кадров в системе образования, как и во всех прочих сферах деятельности!

Так, 5 февраля на городском совещании работников образования один из участников обрушился с критикой на районное и городское начальство за недостаточную сознательность и активность в выявлении вредительства в подведомственных им учреждениях. В пример он ставил рабочие коллективы, в частности, тружеников завода «Серп и молот», которые максимально оперативно отреагировали на лозунг «Овладеть искусством распознавать врага, в какую бы личину он не рядился» [4, д.465, лл. 1-1 об.]. Педагогический печатный орган «За коммунистическое воспитание» указывал на осужденного по второму московскому процессу «международного шпиона» И.И. Граше, который, по версии обвинения, внедрился в 1921 г. в аппарат Наркомпроса РСФСР, будучи уже вовлеченным в шпионскую сеть. Газета намекала на то, что следствие и процесс выявили не все его преступные связи в образовательном ведомстве. [2, 12.02, с.2]. А состоявшийся в апреле-мае Пленум ЦК ВЛКСМ вслед за февральско-мартовским Пленумом партии дал установку на расширенный поиск троцкистов, «бухаринцев» и прочих «двурушников», а также призвал комсомольский актив усилить воспитательную работу среди учащихся в духе ненависти ко всяким попыткам антисоветской деятельности [3, с. 345-346]. Все это были признаки надвигающейся грозы.

Упреждая погром на территории детства, руководительница московского образования решила предъявить заинтересованным инстанциям результаты самообследования школы по части выявления политически неблагонадежных элементов. В пандан к официальной линии на совещании краевых и областных руководителей образования 13 мая она громогласно возвестила: «Случайным ли является такой факт, что среди школ Москвы, в самых разнообразных районах и школах за последнее время упорно распространяется песня, направленная против учителей, составленная на мотивы наших революционных песен. Зачитаю некоторые слова:


«Математика – наука,

Отвратительная штука,

Икс и игрек, без сомненья,

Не достойны сожаленья».

«…Я кукарача…и я уроки не учу.

Ненавижу уравненья….»…и.т.д.

Текст этот стравливает ученика и учителя… Это установка определенной организующей руки, своеобразного центра…. Я считаю, что в этом факте мы имеем проявление новых приемов классовой борьбы против нас, которые применяют наши враги… Мы, прежде всего, должны выявлять конкретных организаторов антинародных проявлений в школе, которые до сих пор не выявлены ни нами, ни органами НКВД. То, что мы очень часто по локальным проявлениям не разматываем всего клубка, дает нам все новые и новые рецидивы враждебных антинародных проявлений» [4, д. 483, лл.4, 7].

В той же логике абсурда, в какой в стране нагнетались шпиономания и борьба с вредительством, в подаче городской начальницы бездарные куплеты о тошнотворных уроках, однотипные для лоботрясов всех времен и народов, приобретали значение идеологической диверсии. А бытовой случай с молодым выпускником педагогического техникума Стариковым – преподносился под углом зрения «троцкистских» уклонений внутри педагогического корпуса. Дубровина рассказывала: заигравшийся ученик 3 класса с размаху швырнул циркуль, который чуть не выколол учителю глаз. В ответ на это разъяренный Стариков сгреб в охапку малолетнего хулигана и вытолкал за дверь. Перед директором школы он поставил вопрос ребром: либо я, либо он. А в ответ на замечание коллег о том, что, учитель должен быть готов сложить голову за дело, которое ему поручила партия, он решительно возразил: «Нет, пускай голову складывают другие, а я свою голову не отдам; если бы он мне глаз выколол, я бы его с третьего этажа спустил». Обиженный учитель не поменял своего мнения даже в кабинете заведующей Мосгороно [4, д. 483, л.6].

Вряд ли эта неловкая попытка придать политический смысл бытовым школьным неурядицам ради того, чтобы отвести удар от своего ведомства, могла обмануть недремлющих комсомольских наблюдателей. Однако, если судить по фактам, главная цель была достигнута. Причина невысокой практической отдачи комсомольского прожектора в школьных стенах заключалась, прежде всего, в реверсивной схеме действий, освоенной учительским сообществом. Так, попытка оказать нажим на школьников – детей арестованных родителей - могла обернуться трагедией, которая при содействии учительства была бы списана на комсорга. В мае 1938 г. на бюро МГК в острой форме критиковалась работа комсоргов 172-й и 340-й школ Москвы (соответственно Свердловского и Красногвардейского районов), в которых две ученицы покончили жизнь самоубийством. Комсоргам этих школ вменялась в вину халатность, так как при наличии сигналов о «нездоровых настроениях» девочек, по словам протокола, «никаких мер к познанию этого дела… не было предпринято». МГК брал на особый учет эти школы и рекомендовал райкомам комсомола взять под свое руководство воспитательную работу в их детских коллективах [5, д.167, лл. 6-7]. Характерно, что иных прецедентов такого рода материалы МГК не содержат. По всей видимости, преподнесенный урок оказался впечатляющим.

Однако и, помимо дискредитации в глазах комсомольского руководства, учительское сообщество освоило немало других способов разделаться с неугодным комсоргом. На 1937-1938 гг. приходится вал персональных дел, за которыми отчетливо просматривалось стремление учителей подловить на промахе и учинить обструкцию комсоргу, пришедшемуся не ко двору. В конце января на секретариате МГК слушалось персональное дело комсорга 181-й школы Коминтерновского района, выпустившего стенгазету с портретами контрреволюционеров-троцкистов. Нетрудно догадаться, кто незамедлительно донес об этом факте райкому. Обвиненный «в потере классовой бдительности» злополучный комсорг был не только снят с работы, но и исключен из ВЛКСМ [5, д.149, л.45]. Бывало, что школьные работники выступали в роли свидетелей обвинения, как, например, группа из директора, педагогов и старшей пионервожатой 71-й школы Киевского района, дружно предъявившая секретариату МГК доказательства бытового разложения своего комсорга Баранова, вследствие чего тот был снят с должности и переведен из членов ВЛКСМ в кандидаты. Порой дотошные учителя выискивали у комсорга нарушения финансовой дисциплины. Например, за незаконное получение, помимо должностного оклада, стипендии в Нефтяном институте был снят с работы и подвергнут строгому выговору с предупреждением комсорг 359-й школы Москворецкого района Кузин [5, д. 159, лл.53- 54].

Пик «побоища» комсоргов пришелся на конец лета и осень 1937 г. В немалой степени этому обстоятельству способствовала директива IV Пленума ЦК ВЛКСМ – «О работе врагов народа внутри комсомола» от конца августа, перенаправлявшая, словами Косарева, поиск «различной предательской шпионской сволочи» внутрь самой молодежной организации. Увенчавшаяся разжалованием 51 членов и кандидатов в члены ЦК ВЛКСМ и арестом 13 секретарей обкомов и крайкомов и ЦК союзных республик эта кампания существенно проредила состав МК и МГК. Из него было выведено 17 человек с клеймом «врага народа», 12 – на основании политического недоверия, а 6 секретарей были арестованы. Накануне ареста покончил с собой секретарь МГК С. Ильинский, курировавший и сферу образования [3, c. 350-352].

Если на верхушечном уровне отставки и репрессии являлись следствием взаимной слежки, подсиживания, доносов со стороны городского актива, то на низовом уровне - по отношению к комсоргам - близкие результаты достигались за счет улик, собранных и пущенных в ход учительским корпусом. Абсолютное превосходство последнего над комсоргами - в образовании, численности и сплоченности – позволило не только купировать притязания на полный идеологический контроль школы, но и нанести встречный удар. Целая череда увольнений комсоргов в конце 1937 г. с «волчьим билетом» (к которому приравнивались формулировки личного дела - «за недостойное поведение», «за бытовое разложение», «как не справившихся с работой») не оставляла сомнений в том, что учительскому сообществу в целом удалось отстоять свое положение хозяина в школьном доме. Победный для учительства счет закрепила и волна увольнений комсоргов по собственному желанию [5, д.149, л.113; д.159, лл.130-131]. А формальный итог этому состязанию подвела резолюция Пленума МГК от 17 января 1938 г., признавшая провальный характер работы комсоргов и райкомов ВЛКСМ в школах. В ней констатировалось их «оторванность» «от всей массы учащихся» и неспособность наладить «совместную работу с учительством». МГК направлял дальнейшую активность комсоргов на проведение политбесед, организацию агитколлективов и разнообразных школьных кружков в тесном сотрудничестве с педагогами [5, д.191, лл. 3, 6-8].

Применительно к массе подростков и юношества конфликт комсомола и учителей послужил мягким демпфером, позволившим снизить травматизм самого сумрачного года советской истории. Под сенью директорского и учительского покровительства в школах порой происходили такие диковинные для того времени дела, как регулярный выпуск оппозиционной газеты «Классная неправда», хотя бы и предназначенной для узкого круга школьников. По свидетельству участницы событий Л. Лунгиной, в ней шрифтами газеты «Правда» ученики размещали вольные заметки на злобу дня, в том числе, выражая скепсис и недоумение по поводу обвинений, предъявленных фигурантам двух московских процессов. А учуяв опасность для любимой директрисы со стороны чрезмерно зоркого и любознательного комсорга Миши, те же подростки, ничтоже сумняшеся, отправились в райком искать на него управы! [1, c. 93-96]. Вопреки стойкому убеждению, в роковом 1937 г. школьная жизнь оставляла место для свободы самовыражения и веры в справедливость.

Как социальный институт советская школа к описываемому времени достигла своей зрелости, выразившейся, в частности, и в установлении определенного динамического равновесия различных групп ее акторов. Стремление одной из них нарушить сложившийся баланс сил мгновенно запускало реакции, нацеленные на восстановление исходного положения дел.

Именно такой эффект породила попытка комсомола в самом начале 1937 г. усилить контроль над педагогами по части исполнения предписаний, касающихся подростков с отклоняющимся поведением и проблемами в успеваемости. Приведенный в мобилизационную готовность учительский корпус в продолжившейся схватке сумел дать свой симметричный ответ. Успешно парированные комсомольские потуги втянуть школу в процесс политических чисток показали способность учительства как ключевого коллективного игрока к собственной «редакционной правке» навязываемых правил и регуляции хода событий в зоне своей ответственности. Из этой способности проистекали феноменологические свойства школы, выделявшие ее среди других институтов и ведомств в 1937 г: она приняла скользящий, а не нокаутирующий удар системы, сохранила в остаточном виде вольный дух детской республики, характерный для предшествующего десятилетия. А главное – существенно уменьшила моральные потери молодого фонда нации от потрясений в большом социуме.

[1]Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. М., 2010.

]2]За коммунистическое воспитание, 1937 г.

[3]Криворучко В.К. Цветлюк Л.С. Молодежь. Комсомол. Общество: от Октябрьской революции до Отечественной войны. М., 2011

[4]ЦГАМ (Центральный государственный архив Москвы) Ф. 528 (Московский городской отдел народного образования).

[5]ЦГАМ. Ф. П- 635 (Московский городской комитет ВЛКСМ. Секретариат)



[6]Шихеева-Гайстер И.А. Дети врагов народа: семейная хроника времен культа личности. М., 2012.

[7] Юинг Е. Томас. Учителя эпохи сталинизма: власть, политика и жизнь школы 1930-х гг. М., 2011.