Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


1. Идейно-художественное своеобразие «Губернских очерков» С. Щ. «История одного города» как революционно-демократическая сатира на самодержавный режим и бюрократию. Проблема народа и власти. Художественное своеобразие




страница1/6
Дата29.05.2018
Размер0.92 Mb.
  1   2   3   4   5   6
1. Идейно-художественное своеобразие «Губернских очерков» С.-Щ. «История одного города» как революционно-демократическая сатира на самодержавный режим и бюрократию. Проблема народа и власти. Художественное своеобразие. «Вятский плен» Салтыкова, начавшийся в 1848 году, продолжал­ся до конца 1855-го. В январе 1856 года, после смерти Николая 1, он возвратился в Петербург с богатым запасом впечатлений: «...Я видел все безобразия провинциальной жизни,— рассказывал Сал­тыков,— но не вдумывался в них, а как-то машинально впитывал их телом и только по выезде из Вятки и по возвращении в Петербург, когда снова очутился в литературном кругу, я надумал изобразить пережитое в «Губернских очерках». В обстановке нарастающего общест­венного подъема «Губернские очерки» были восприняты как знаме­ние времени надежд и ожиданий. «Губернские очерки» сразу же оказались соотнесенными с луч­шими произведениями писателей «гоголевского направления». В вы­боре рассказчика, в картине жизни города Крутогорска, в харак­терах, в лирических отступлениях, в образе дороги, открывающем и завершающем книгу, прослеживаются связи «Губернских очер­ков» с реализмом Гоголя, Тургенева и других писателей. Но в этих перекличках как раз и открывается то особенное, что дает возмож­ность говорить о щедринском начале в истории русской литературы. В «Губернских очерках», как в «Мертвых душах», как в «Запис­ках охотника», заметно стремление к эпической широте изображения жизни, но ракурс ее рассмотрения у Щедрина оказывается иным. В очерках Салтыкова, жанре, популярном в то время, внимание сосредоточено на «одном из далеких углов России», которая рассмат­ривается с близкого расстояния. В отличие от тургеневского рассказ­чика — охотника, в известной степени поднятого над жизнью и сво­бодного в отношениях с ней, рассказчик Салтыкова — чиновник, «отставной надворный советник» Н. Щедрин. В провинции он — свой. Жизнь открывается ему «изнутри». Но Н. Щедрин — не просто чиновник в среде крутогорских обывателей. Это и литератор, зоркий наблюдатель жизни, чутко улавливающий разные ее голоса. В Крутогорске он «оставил часть самого себя» («...я люблю тебя да­лекий, никем не тронутый край!»). Все, о чем он пишет, «грустно и болезненно» отдается в душе его. Н. Щедрин предстает в «запис­ках» негодующим и лиричным, ироничным и тоскующим, одиноким и жаждущим «служить общему делу». Первым шагом к участию в «общем деле» и является для него «обнаружение зла, лжи и поро­ка». Так выражалась в этот период литературная и общественно-политическая позиция автора «Губернских очерков». «Губернские очерки» — глубокое и разностороннее исследова­ние провинциальной жизни на разных социальных уровнях, в разных сферах. В калейдоскопе «записок» Щедрина, рассказах, картинах, сценах, пейзажных зарисовках, лирических монологах рождается живой поток жизни в ее многоликости и многоголосье. «Губернские очерки» стояли у истоков «обличительной литера­туры», ставшей характерным явлением переходного времени. Но Щедрин обличал не отдельные лица и не частные злоупотребления властей, но самодержавно-крепостническую, бюрократическую сис­тему в целом. Писатель показал, как она реализуется в одной из отдаленных губерний, а значит, и во всей России, определяя не только социальные отношения, но и нравственное состояние общест­ва. Перед читателем открывается мир насилия и произвола, который порождает чиновников-хищников, фейеров, трясучкиных, купцов-стяжателей, бесполезно существующие «талантливые натуры». В этом мире страдает народ, отданный под власть помещиков и оби­раемый чиновниками. И тем не менее переворот в сознании, вызванный «Губернскими очерками»,— в другом. Книга поставила читателя лицом к лицу с та­кой правдой жизни, которая показала сдвинутость естественных представлений о человеке, человеческих отношениях и нравственных ценностях. Книга заставила удивиться и ужаснуться тому, что со­вершается каждодневно вокруг и становится нормой жизни. Обли­чение взяточников, казнокрадов, насилия и произвола было и до Щедрина. А вот чиновника, который бы, подобно щедринскому подьячему, не скрывал, не осуждал, но открыто хвастался (!) вир­туозностью способов обмана и ограбления народа,— такого чиновни­ка в русской литературе до Щедрина не было. Ирония и сарказм сменяются искренним сочувствием, когда речь идет о народе. В голосах народной толпы — крестьян и дворовых, ремесленников, солдат, странников, богомольцев — писателю слы­шится беспрерывный стон. Однако именно в мире народной жизни — в житейских заботах о дне насущном, о хлебе, об урожае, о платке для Аннушки, в разго­ворах о рекрутчине, о земле, о техническом прогрессе — ощущает­ся движение живой жизни в ее великом горе и великой надежде. В праздничном оживлении, в потоке странников и богомольцев Щед­рина поражает готовность простого народа к духовному подвигу, рождается чувство единения с ним, в чем-то большом и общем. Будто сдвинувшаяся народная Россия, одержимая идеей обрести счастье, в своем обращении к богу несет надежду на высшую спра­ведливость. Духовный мир народа и любовь к родине сливаются в миро­восприятии писателя как положительные начала русской жизни, оп­ределяющие лирическую интонацию некоторых страниц «Губернских очерков». Но лирическая интонация здесь же перебивается иронией. Трезвый взгляд на жизнь разрушает идиллическую мечту о воз­можности всеобщего единения, да и «чистота» народной души порой вызывает сомнения. Жизнь рассеивает иллюзии, убеждает в том, что отношения со­циальные, бытовые, семейные — уродливы и аморальны. Однако «Губернские очерки» — книга не безнадежная. Взгляд автора устремлен в будущее. В «Губернских очерках» был найден и наиболее «подходящий», хотя и не единственный и изменявшийся в дальнейшем, жанр — цикл очерков. Щедрин тоже своеобразно связал в «Истории одного города» сов­ременность с прошлым. Во многих персонажах «Истории...» нетруд­но усмотреть черты поведения и облика тех, кто правил Россией в XVIII или в первой четверти XIX столетия. Но внимание сатирика привлекало то, что должно было быть изжито, что издавна отягощало и омрачало русскую жизнь и что тем не менее продолжало в ней присутствовать и_в_60-е годы, уже после падения крепостного права. Знаменательно в этом смысле, что самое крепостное право в «Истории...» не упоминается — оно уже пало, и потому речи о нем впрямую здесь и нет. Идет же речь у Щедрина лишь о том, что определяло собою прежде и продолжало определять и в современности, по его собственному выражению, «необеспечен-ность жизни, произвол, непредусмотрительность, недостаток веры в будущее и т. п.». Поэтому Щедрин и настаивал на том, что «не «историческую», а совершенно обыкновенную сатиру имел... в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною». Главным для Щедрина в его книге было решительное освобождение от всех при­вычных понятий, представлений о том, как творится история. Он и начал свою «Историю...» с того, что резко высмеял почтительно покорное, а в сущности рабски-несамостоятельное следование тра­диции, авторитету, как бы последние ни были высоки, хотя бы да­же традиции и авторитету такого великого памятника культуры, как «Слово о полку Игореве». Щедрин твердо отводит вес приня­тые способы как видеть ход истории, так и говорить о ней. Он знает и помнит, что понять и оценить все можно, лишь избавившись от лю­бых привычных шор, от заслоняющих ядро явлений оболочек. Город, где происходит действие, назван у Щедрина Глуповым. А первым в длинном ряду градоначальников мы встречаем Брудастого, того самого, с органчиком в голове вместо нормального, человеческого ее устройства. По первому же впечатлению щедринское изображение никак не сходится с изображаемым. А дальше последуют «фантастический путешественник», так и представляемый читателю, Прыщ с фар­шированной головой и другие, им подобные. Между тем ведь в жиз­ни правители России оставались похожими на людей. Они еще деятельно господствовали и угнетали. Но в самом деле управлять, определять, направление событий уже не могли. Их деятельность не требовала подлинных усилий ума и души. Выгля­деть они еще продолжали как люди. Однако Щедрин уже открыл, что собственно человеческой материи при подобном типе обществен­но-исторического поведения сохраниться не может: если заглянуть внутрь —обнаружишьь обязательно какую-нибудь начинку, не больше. Щедрин он был убежден, что речь может идти не о конце человечества, но лишь о конце градоначальников и градоначальничества. звание человека стояло для Щедрина пре­выше всего, он не мог сохранить градоначальникам людского обли-чия. Как раз это было бы у Щедрина поношением человечества, согласием с казенными, мертвыми понятиями. Чем больше выводил он градоначальников за пределы рода людского, тем точней пере­давался в самом принципе неприемлемый для него характер всех их деяний. Мера внешнего несходства градоначальников с их жизненными прообразами становилась у Щедрина мерою постижения и осуждения их общественной природы. История Глупова виделась сатирику не только в своей мрачности и бессмысленности, но и в своей окончательной исчерпанности. Потому-то так законченно.и отлились у Щедрина типы градоначаль­ников. Смех Щедрина горек. Но есть в нем и высокое упоение тем, что все наконец пред стает в истинном свете, всему объявляется настоящая цена, все названо своим именем. Сатирик ни минуты не сомневается в том, что в собственно человеческом качестве градоначаль­ников и сейчас уже больше не существует Когда речь шла о градоначальниках, Щедрин безоговорочно от­вергал их право «уцелеть» в каком бы то ни было виде. Самой систе­ме градоначальничества предстояло, по Щедрину, исчезнуть навсег-да и безостаточно. Населению же Глупова, полагал художник, при­ходит время устыдиться своей рабской покорности, бессмысленной и гибельной своей несамостоятельности, и, таким образом, перестав быть глуповцами, начать новую неглуповскую жизнь. 2. Проблема капитализма в России. Изображение экономического и политического вытеснения дворянства буржуазией («Благонамеренные речи», «Убежище Монрепо»). «Господа Головлева» как социально-психологический роман. Головлещина – символ дворянства. На рубеже шестидесятых и семидесятых годов Щедрин оп­ределил происходившее тогда в России как вытеснение «старого ветхого человека» «новым ветхим человеком». Прогрессивной ро­ли за буржуазным развитием писатель признать так никогда и не сумел. Вообще проблема «Щедрин и буржуазное раз­витие в России» достаточно сложна и требует еще специального и пристального изучения. Однако «надстроечные» проявления со­вершавшихся процессов схватывались Щедриным и быстро, и очень глубоко. В рождавшихся в 70-е годы «Благонамеренных речах» писатель остро запечатлел становление в русской действительности новых, небывалых для нее фигур и отношений. Так, к примеру, именно здесь читатель смог впервые увидеть, как вчерашний крепостной незаметно для других и почти неожиданно для самого себя стано­вится «миллионщиком», «столпом» и одним из немногих хозяев жиз­ни. Щедрин «выслеживал» подобные превращения в их постепен­ности и первоначальной разрозненности, не торопясь с выводами и заключениями. И соответственно складывался у него цикл очер­ков, друг от друга еще достаточно обособленных, намеренно между собою не всегда спаянных, не устремленных к некоему ответу, который пока мог бы быть для Салтыкова во всяком случае прежде­временным. Но сквозь многообразие щедринских наблюдений стали прочерчиваться некие сквозные темы. В частности, открывалось, что слова и понятия, совсем недавно обозначавшие какие-то твердые, вроде бы незыблемые установления, потеряли реальное обеспе­чение, стали всего лишь «благонамеренными речами», прикрываю­щими никак не соответственные им поступки, образ жизни. У че­ловека возникали совсем новые, утратившие прежнюю определен­ность отношения с им же самим произносимыми словами, с по­нятиями, которые недавно казались непоколебимыми... «Суждения общие», как обозначено это у Толстого, утрачи­вали над отдельным человеком реальную власть. Чуть не каждому доводилось теперь на свой риск и страх выстраивать собствен­ные отношения со всею действительностью, хотя лишь весьма и весьма немногим дано было подняться до самостоятельности под­линной («...Между нами очень мало лицемеров и очень много лгунов, пустосвятов и пустословов»,— в присущей ему манере за­метит Щедрин). На подобной основе и стали некоторые из очерков цикла «Благонамеренные речи» стягиваться в романное единство, каковым и явились выделившиеся из «Благонамеренных речей» «Господа Головлевы» (1875—1880). Действие «Господ Головлевых» начинается еще при крепостном праве в помещичьей усадьбе. Там же оно продолжается и потом. Крепостного права больше нет, а многие давние усадьбы все стоят. У Арины Петровны остались ее земли, ее хозяйство. И вроде бы можно все дела вести просто по-старому. Но и в головлевской помещице дает себя сейчас знать соб­ственная инициатива. Она по-своему, своей властью и властно­стью пытается поддерживать в семье старый порядок, старые устои. И уверена, что она над семьей — хозяин, ее воля — единственная, решающая сила. Энергия ее при этом изначально подточена привычкой к преж­ним временам, внутренней ее от них неотделенностью. И, по уди­вительному выражению Щедрина, она «цепенеет в апатии вла­стности». Еще более сложный процесс исследует Щедрин в Иудушке. Здесь открывается как бесповоротно обречена жизнь, погребаемая под суммой слов обветшавших, лишенных уже действительной поч­вы, как безысходно разрушительны могут оказаться даже и одни речи, еще недавно выглядевшие всего только благонамеренно. Порфирий Головлев замыкается в мир слов, пытаясь ими одолеть, в буквальном смысле заговорить все и всех вокруг, отвести реальность, с которой он все меньше справляется, как бы в не­бытие, укрыться от нее в словах. Потому-то и называет его Щедрин именно Иудушкой, а не Иудой, и не Иудино предательство имеется тут в виду. В произносимые им слова Иудушка сам верить не может. Он лишь пользуется ими как орудием самоутверждения и воздей­ствия на других. И, переставая быть средством естественного че­ловеческого общения, они перестают связывать Иудушку с миром. Призванные отвести от реальности тех, с кем Иудушка сталки­вается, они постепенно все больше и больше заслоняют эту же реальность ему самому. Так погружается Иудушка в бессмыслен­нейшие, пустопорожние свои подсчеты и рассуждения, предается пустомыслию, полностью отрешенному от действительности. Происходит отчуждение слова одновременно и от стоящей за ним конкретности бытия, и от пользующихся им людей. Слово вообще перестает что-нибудь значить. Спасения для Порфирия Головлева нет. Нарастает окон­чательное и необратимое разобщение его со всеми людьми. Рядом с ним — одни могилы. Ничему живому уцелеть здесь не дано. На страницах щедринского романа вымирает весь головлевский род. Историческая выморочность входит в кровь, проникает в естество, передается из поколения в поколение. «Головлевы» еще не были завершены, а финал Иудушки был всем как будто совершенно ясен. И все-таки Щедрин называет теперь своего героя не Иудушкой, но Порфирием Владимирычем. Помянут «искупитель в терновом венце», могила матери... Самая тональность повествования меняет­ся совершенно. Создатель «Головлевых» сумел это художни­чески обнаружить и художнически же утвердить. Не остывая ни на минуту к «злобе дня», Щедрин входил и в такие сферы бытия, которые сам однажды, говоря о Достоевском, назвал «областью предведений и предчувствий». 3. Творчество С.-Щ. в 80-е гг. «Современная идиллия» Как сатирический роман. Проблематика и художественное своеобразие «Сказок» С.-Щ. Последнее десятилетие в жизни и творчестве Салтыкова-Щед­рина оказалось наиболее мучительным. Мучительным — в отноше­нии физическом (писатель был тяжело болен) и в отношении нравственном: в стране господствовала жесточайшая реакция. В начале 80-х годов Салтыков-Щедрин публикует сатирический цикл «За рубежом». В 1881 — 1882 годах он печатает «Письма к тетеньке», касающие­ся «исключительно современности». Вслед за «Письмами к тетеньке» Щедрин возобновил работу над «Современной идиллией». Замысел, возникший и частично реализованный еще в 1877—1878 годах, оказался теперь в высшей сте­пени актуальным. Единый по замыслу, сюжету и композиции роман «Современная идиллия» показывает, как складывается личная судьба человека под влиянием «внутренней политики». В соответствии с духом времени герои романа, либеральничаю­щие интеллигенты Рассказчик и Глумов, по совету Молчалина, реши­ли «годить»: очистили письменные столы от бумаг и книг, отказались от чтения, «свободного обмена мыслей» и очень скоро, утратив «человеческий образ», превратились в «идеально-благонамеренных скотин». Злоключения и «подвиги» героев втягивают в орбиту их дейст­вий массу лиц, типов, рожденных временем: «негодяи», квартальные надзиратели, адвокат Балалайкин, «штучка» купца Парамонова, нищие мужики, арендатор Ошмянский, меценат Кубышкин и многие другие. Известные фешенебельные ресторации и трактиры, увесели­тельные заведения, полицейский участок, адвокатская контора, паро­ход, усадьба Проплеванная, Кашинский окружной суд, редакция газеты «Словесное удобрение» и т. п. дают возможность писателю охватить самые разнообразные жизненные сферы, осветить многие острые проблемы жизни политической, социальной, экономической, нравственной. В «Современной идиллии» встает чудовищная картина нравственного растления общества под давлением «внутренней поли­тики». «Негодяй» становится «властителем дум современности». Контрреволюция, уголовщина, беззастенчивое воровство, сбл а го-намеренность» раскрываются писателем как явления, обусловленные друг другом. Однако герои романа, пережив процесс «мучительного оподле-ния», потрясенные содеянным, почувствовали «тоску проснувшегося Стыда...». Сама природа человеческая не выдержала надругатель­ства над нею «внутренней политики» и возопила о спасении. Политическая реакция наступала. В начале 80-х годов журнал «Отечественные записки» получил два предостережения, а в апреле 1884 года был закрыт. Щедрин пережил этот удар как личную трагедию. Сказочный жанр и раньше привлекал внимание сатирика. Первые три сказки «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокор­мил», «Пропала совесть» и «Дикий помещик» были написаны еще в 1869 году. Некоторые сказки органично вошли в более крупные произведения: например, «Сказка о ретивом начальнике» в «Совре­менной идиллии». Отдельные сказочные образы, особенно зоологи­ческие уподобления, часто встречались уже в раннем творчестве писателя. Вообще фан­тастика, свойственная сатире Щедрина, способность улавливать «жи­вотные» проявления жизни обусловили органичность зарождения в его художественном сознании сказочного жанра. Самая безудержная фантастика в сказочном мире Щедрина пронизана реальным «духом времени» и выражает его. Под влиянием времени преображаются традиционные персонажи сказок. Заяц оказывается «здравомыслящим» или «самоотверженным», волк — «бедным», баран — «непомнящим», орел — «меценатом». А рядом с ними появляются не закрепленные традицией, художественно ос­мысленные Щедриным как знамение времени образы вяленой воблы, премудрого пискаря, карася-идеалиста, чижика со своим горем и т. п. И все они, звери, птицы, рыбы, уже не люди, а скорее «очеловечен­ные» животные, вершат суд и расправу, ведут «научные» диспуты, дрожат, проповедуют... Вырисовывается «какая-то фантасмагория», в мареве которой лишь кое-где проступают человеческие лица. Обобщенный образ народа с наибольшей эмоциональной силой воплощен в сказке «Коняга», отличающейся от других особой «высокостью» содержания. Высмеяв разговоры о мужике «пусто­плясов», Щедрин, может быть, единственный из писателей-современ­ников отказался от всякой идеализации крестьянской жизни, кре­стьянского труда и даже деревенской природы. И жизнь, и труд, и природа открываются ему через вековечные страдания мужика и Коняги. В сказке выражено не просто сочувствие и сострадание но глубокое понимание той безмерной трагической безысходности которая таится в самом бессмертии мужика и Коняги. Казалось бы, речь идет о самом насущном: корм, борозда, работа, обожженные солнцем плечи, разбитые ноги. Но «нет конца работе», «нет конца полю», «никогда не потухнет этот огненный шар» солнца, «никогда не прекратятся дожди, грозы, вьюги, мороз...», «нет конца жизни»... Мера страданий народа, определяемая духовным, нравственным потенциалом самого писате­ля, вырастает до вселенских масштабов, не подвластных времени. Трезвый мыслитель, Щедрин не может и не хочет «выдумывать» особой «сказочной силы», которая облегчила бы страдания народа. Очевидно, сила в самом народе. Мысль о необходимости пробуждения народного созна­ния, поисков правды, нравственной ответственности человека за жизнь не подлежит сомнению и составляет пафос всей книги. Особое место в ней занимают сказки о правдоискателях: «Пу­тем-дорогою», «Приключение с Крамольниковым», «Христова ночь», «Ворон-челобитчик», «Рождественская сказка» и др. В них раскрыва­ется трудность борьбы за правду и все-таки необходимость ее. Знамена­тельно, что в большинстве сказок правдоискатели имеют челове­ческий облик и тем самым определяется мера человеческого начала в сказочном мире Щедрина, Своего рода идейным заключением книги стала сказка-элегия «Приключение с Крамольниковым», носящая исповедальный харак­тер. Герой ее литератор Крамольников внутренне близок автору. 4. Рассказы Лескова о праведниках. Проблема нашего национального характера стала одной из главных для литературы 60-80-х годов, тесно связанной с деятельностью разночинных революционеров, а позднее народников. В «Благонамеренных речах» сатирик показал русскому массовому читателю - читателю-«простецу», как он говорил, - всю ложь и лицемерие идеологических основ дворянско-буржуазного государства. Он обнажил фальшь благонамеренных речей адвокатов этого государства, которые «забрасывают вас всевозможными «краеугольными камнями», говорят о различных «основах» и тут же «на камни паскудят и на основы плюют». Писатель разоблачил грабительский характер буржуазной собственности, уважение к которой у народа воспитывалось с детства; вскрыл аморальность буржуазных семейных отношений и этических норм. Цикл «Убежище Монрепо» (1878-1879) осветил положение мелких и средних дворян в конце 70-х годов. Автор снова обращается к важнейшей теме: что дала России реформа, как она отразилась на различных слоях населения, каково будущее русской буржуазии Салтыков-Щедрин показывает семью дворян Прогореловых, чья деревня все больше и больше опутывается сетями местного кулака Груздева; правдиво отмечает, что на смену дворянству идет буржуазия, но не выражает ни сожаления, ни сочувствия отмирающему классу. В «Круглом годе» сатирик страстно и самоотверженно борется против молодых бюрократов-монархистов вроде Феденьки Неугодова, против диких репрессий правительства, напуганного размахом революционной борьбы народовольцев, защищает честную журналистику и литературу - «светоч идей», «источник жизни» - от правительства и от «московских кликуш» Каткова и Леонтьева. У Лескова есть целый цикл повестей и рассказов на тему праведничества. Любовь, мастерство, красота, преступление - все перемешано и еще в одном рассказе Н.С.Лескова - «Запечатленный ангел». Здесь нет какого-то одного главного героя; есть рассказчик и икона, вокруг которой разворачивается действие. Из-за нее сталкиваются веры (официальная и старообрядческая), из-за нее же творят чудеса красоты и идут на самопожертвование, жертвуя не только жизнью, но и душой. Выходит, ради одного и того же можно и убить и спасти И даже истинная вера не спасает от греха Фанатичное поклонение даже самой высокой идее ведет к идолопоклонству, а, следовательно, суете и суемудрию, когда за главное принимается нечто мелкое и неважное. И грань между добродетелью и грехом неуловима, каждый человек несет в себе и то, и другое. Но обычные, погрязшие в житейских делах и проблемах люди, переступающие мораль, не замечая этого, открывают в себе высоты духа «…ради любви людей к людям, явленной в сию страшную ночь». Так и русский характер совмещает в себе веру и безверие, силу и слабость, низость и величественность. Он многолик, как люди, воплощающие его. Но ненаносные, истинные его черты проявляются лишь в самом простом и в
Каталог: study
study -> Ознакомительная поездка по музеям финляндии
study -> Вопрос №1 Сюрреализм. Аполлинер. Сюрреализм
study -> Методические рекомендации по подготовке путевой информации и экскурсий
study -> 1 Система жанров журналистики. Общая характеристика. Признаки деления на жанры
study -> Лирика Жуковского
study -> Музыкальный альманах
study -> Ивану Грозному Пересветов, ссылаясь на волошского воеводу, уже прямо говорит о засилье в Русском царстве бояр. В «Сказании о Магамет-салтане» в замаскированной форме представлена целая политическая программа
study -> Метод объективного изображения героя, осуществляемый Пушкиным посредством целого ряда тонких художественных приемов, дает себя знать с первых же строф «Евгения Онегина»
study -> Дипломная работа
study -> «Василий Песков журналист»
  1   2   3   4   5   6