Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


* Доклад у М. В. Келдыша




страница8/35
Дата09.03.2018
Размер6.03 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   35
ный удар, который, на некоторое время, привел меня в состояние оцепинения и безнадежности. Я сдал все вступительные экзамены. Без особого блеска, но и без троек. По моим расчетам, я должен был поступить без ка- ких либо трудностей: уровень экзаменующихся был не очень высо- кий, лишь очень немногие сдали экзамены, по-настоящему, хорошо - Гермейер и Шабат сдали почти также как и я. Только Олег Со- рокин сдал на все пятерки. Основная масса экзаменующихся сдала значительно хуже меня. И, тем не менее, я принят не был! Во время экзаменов я подружился с Семеном Шапиро. В Моск- ве он был первый раз в жизни, приехал поступать в Московский Университет из какого-то маленького белорусского городка. Он был добрый и тихий человек. Его подготовка оставляла желать лучшего и Гермейер и я ему старательно помогали. Он получил много троек (тогда сдавали 7 или даже 8 экзаменов), в том чис- ле и тройку по математике. И, тем не менее, был зачислен в число студентов. Когда я убедился, что меня нет ни в списках зачисленных, ни в списках кандидатов - были и такие, меня охватило отчая- ние. Я не знал, что мне делать и как вообще жить дальше. Опять чья-то жестокая рука мне преградила дорогу. Семен переживал со мной мое несчастье, утешал как мог и потащил к, отвечавшему за прием, заместителю декана Ледяеву. Куда девалась тихая сдержанность Семена Шапиро. Он начал громко и очень темпераментно объяснять какая произошла неспра- ведливость, он думает, что допущена ошибка и надо пока не поздно ее исправить. Ледяев его прервал. Он повернулся в мою сторону и сухо сказал: Чего Вы хотите Моисеев Посмотрите на себя и на него - он показал пальцем на Семена, подумайте кого должно принять в университет рабоче-крестьянское правительст- во, на кого оно должно тратить деньги Неужели Вам это непо- нятно. Моя судьба была решена. Бабушка была в отчаянии. ВСЕ ЖЕ СТАНОВЛЮСЬ СТУДЕНТОМ Осень 35-го и зима 36-го были самым критическим периодом моей жизни. Я уже не говорю о моральной подавленности. Что де- лать Куда идти Я не мог сидеть на шее у моей мачехи и бабуш- ки, которые зарабатывали нищенские гроши. Общество отторгало меня, отбрасывало куда то вниз и я чувствовал это всем своим существом. Я погрузился в какой то транс. Меня охватило отчая- ние и ощущение беспомощности и некому было мне помочь или даже дать разумный совет. Я был готов на что угодно - законтракто- ваться куда-нибудь на Север или ловить рыбу на Охотском море. Но где то внутри у меня жил еще здравый смысл и хватило му- жества не наделать глупостей. И в результате, как я теперь вижу, мне удалось принять самое правильное решение. Я поступил в педагогический институт и переехал со Сходни в студенческое общежитие. Самое главное - я стал получать сти- пендию. Это был, конечно, сверх скудный, но все же прожиточный минимум. И вместе с ним я обрел известную самостоятельность и получил небольшой тайм-аут. Появилось время осмотреться и по- думать. Сам институт произвел на меня весьма тяжелое, я бы даже сказал - угнетающее впечатление. Студенты, в своей массе, очень напоминали мне моих соклассников по Сходненской ШКМ и совсем не были похожи на тех умных и образованных молодых лю- дей, с которыми я общался последний год в математическом круж- ке Стекловского института и, вместе с которыми хотел учится в университете. А преподаватели в пединституте - они вероятно были опытными учителями и знали, как надо готовить учителей для школ того времени, но как они были мало похожи на тех мо- лодых математиков, которые нам читали лекции в кружке Гельфан- да и, которых мы с энузиазмом слушали по воскресеньям! Одним словом, учится мне в этом институте не хотелось, да я и не учился. Лишь иногда ходил не лекции. В ту зиму мне было еще 18 лет и по возрасту я имел право выступать на соревновани- ях по лыжам за юношестские команды. Что и делал не без успеха. Кроме того, эти спортивные увлечения меня основательно под- кармливали: я был включен в сборную юношестскую команду Москвы по лыжам и получал бесплатные талончики на обед - для меня это было очень важно! В тот год, в составе этой команды я ездил на первенство Союза в Кавголово. Команда, в целом выступила от- лично - по всем статьям она была первой. Сам же я выступил до- вольно средне. Только в составе эстафетной гонки я оказался в числе чемпионов Союза по разряду юниоров, как теперь говорят. Мне было не до занятий в пединституте и зимнюю сессию я не сдавал вовсе. Все шло к тому, что я брошу институт и уйду в профессиональный спорт. Например, поступлю в институт физи- ческой культуры, куда меня звали и где даже не надо было сда- вать экзаменов. Но судьбе было угодно распорядится со мной по-другому. Она мне иногда и улыбалась. Или, во всяком случае, предоставляла неожиданные возможности. Как-то весной, уже после окончания лыжного сезона, я заб- рел на мехмат, посмотреть моих более удачливых друзей. В кор- ридоре третьего этажа старого здания мехмата на Волхонке я не- ожиданно встретил Гельфанда. Израиль Моисеевич посмотрел на меня изподлобья и спросил: Моисеев, почему я Вас не вижу, по- чему на семинары не ходите Как сдали зимнюю сессию Так я же не учусь, меня не приняли Вы что, не сдали приемные экза- мены Нет сдал. Он помолчал и снова спросил: А, что Вы де- лаете Хожу на лыжах! Опять помолчал, а затем весьма энер- гично взял меня за пуговицу -идемте. Он повел меня в деканат факультета. Деканом был тогда мо- лодой профессор Тумаркин Лев Абрамович. Когда мы вошли в дека- нат, он был там один. Ледяева, на мое счастье не было. Гельфанд сказал буквально следующее: Лев Абрамович, я прошу Вас разре- шить этому человеку - (так и сказал этому человеку), сдать все за весь год. Он учился у меня в кружке. Если он справиться с зачетами и экзаменами, то я утверждаю, что он будет студен- том не хуже среднего. Вот так и сказал - не хуже среднего! Тумаркин разрешил. Вопреки всем инструкциям! Я получил необходимые направления на экзамены и зачеты, которые я должен был сдать вне всяких правил и сроков. И нача- лась сумасшедшая работа. Мне очень помог Олег Сорокин. Он не только дал мне все свои конспекты, но все время помогал мне. Без его помощи было бы очень трудно. Ибо одно - слушать лек- ции, учить на семинарских занятиях как надо решать задачи, и совсем другое все это осваивать по чужим конспектам, да еще в каком-то диком темпе. Тем более на первом курсе, когда человек начинает осваивать азы высшей математики, так мало похожей на то, чем мы занимались в школе. Но все подобные трудности уже оказались преодолимыми. Бо- лее того, по всем предметам, кроме высшей алгебры я получил отличные отметки. Лишь по высшей алгебре доцент Дицман - суро- вый и педантичный немец, мне поставил тройку. Но это было уже не существенно. Я был зачислен в число студентов математичес- кого отделения механико-математического факультета и стал учиться в одной группе с Гермейером и Сорокиным. Борис Щабат был невоеннообязанным - он учился на другом потоке. Мы все во- еннообязанные учились тогда 6 лет, то есть на год больше. Итак, несмотря ни на что, я сделался студентом Московско- го Университета, того самого, где учился и мой отец. Несказанно рада была моя бабушка! ЕЩЕ РАЗ О ГЕЛЬФАНДЕ Прошло много, много лет. В действительные члены Академии Наук СССР я был избран одновременно с Израилем Моисеевичем Гельфандом - в один и тот же год. Президентом Академии в те еще благополучные времена, устраивались богатые приемы а ля фуршет в честь вновь избранных академиков. В тот памятный год прием был организован в ресторане гостинницы Россия и мы оба были на том приеме. С бокалом шампанского ко мне подошел Гель- фанд. Поздравляя меня, он сказал - но я же знал Никита, что Вы будете студентом не ниже среднего!. Такое поздравление бы- ло для меня особенно приятным. Я тоже поздравил его с избранием, которое запоздало мини- мум на двадцать лет и еще раз поблагодарил его за ту поддерж- ку, которую он мне оказал в самом начале моих студенческих лет. В самом деле, не случись ее, не пойди декан факультета на прямое нарушение правил о приеме, вероятнее всего, я бы никог- да не поступил бы в университет. И у меня оставался единствен- ный путь - в инфискульт. По началу был бы профессиональным спортсменом среднего уровня, а в последствие - учителем физ- культуры, в лучшем случае! Так человеческое доброжелательство еще раз мне помогло в жизни. И позволило заниматься тем, к чему лежала душа. Таковы привратности судьбы - можно ли после этого не верить в людей Нужны ли коментарии Итак, я однажды сделался студентом Университета, однако изгойство на этом не кончилось - мне советское общество еще долго демонстрировало мою неполноценность. Я уже рассказывал о том, как меня не приняли в комсомол и на своем курсе я был ка- жется единственным некомсомольцем. Позднее произошла история еще более грустная, которая могла кончится для меня траги- чески. Как и все военнообязанные, с проходил в Университете выс- шую вневойсковую подготовку, в результате которой я должен был получить звание младшего лейтенанта запаса. Меня определили в группу летчиков. И у меня там все получалось очень неплохо: мной были весьма довольны. Но вдруг обнаружилось, что я не комсомолец. А потом выяснили и почему меня не приняли в комсо- мол. А дальше пошло уже и невесть что: начальству попало за то, что меня определили летать на самолете, а меня, разумеется выгнали - таким как я быть в авиации было нельзя. В результате офицерского звания я не получил и в случае войны должен был пойти на фронт рядовым. И именно в таком качестве я был приз- ван на финскую войну. Правда не как солдат, а как лыжник - спорт мне много раз в жизни был палочкой-выручалочкой. Когда началась Отечественная война, на биографии не стали обращать внимания и меня на год отправили учиться в Воен- но-воздушную Инженерную Академию имени Жуковского, которую я окончил в мае 42-го года и в лейтенантском звании уехал на Волховский фронт в качестве сташего техника по вооружению са- молетов.. КОНЕЦ ИЗГОЙСТВА И РАССКАЗЫ МОЕЙ ФУРАЖКИ Нас кругом подстерегает случай То он, как образ неминучий, То ясность Божьего лица.. Так писал Блок. В этих словах глубокий смысл. Этот фено- мен случая на каждом шагу сопутствует нашей жизни. Но и память людская - тоже не менее удивительный феномен. Человек легко забывает призрак неминучий, но помнит все те эпизоды, в ко- торых случай ему благоприятствовал. Все мрачное однажды уходит куда-то в небытие, а остается все радостное, а тем более, юмо- ристическое. И это, в принципе тяжелое повествование о моем изгойстве, которое, что греха таить, наложило тягостный отпе- чаток на всю мою жизнь - во всяком случае, на молодость, я хо- чу закончить одним юмористическим эпизодом. Он тоже прошел не без следа в моей жизни и, в какой-то степени, завершил годы из- гойства. Летный состав полка, в который я был направлен после окончания Академии, комплектовался из летчиков гражданской авиации. Это были отличные пилоты и штурманы, но.... они были обмундированы уже по стандартам военного времени. А, поскольку я приехал в полк из Академии и считался кадровым офицером, то и обмундирование у меня было соответствующим. А, главное - у меня была фуражка с крабом - довоенная авиационная офи- церская фуражка, едва ли не единственная на полк. Остальные ходили в пилотках хб-бу - хлопчато-бумажные, бывшие в упот- реблении. Фуражка - это был мой признак, по которому, меня можно было выделить из числа других офицеров, как красная фу- ражка дежурного по перрону отличала его от остальных железно- дорожников. Ибо количество звездочек на погонах было не видно - все ходили в комбинезонах. Когда моего старшину Елисеева спрашивали - где найти инженера, то он лаконично отвечал: На еродроме, в фуражке и сусам. Признак однозначный: командир полка усов не носил, хотя тоже ходил в фуражке. Так вот, она, эта фуражка была не только предметом завис- ти, но и вожделения. Можно ли представить себе боевого летчи- ка, с кучей орденов, звенящих на его гимнастерке - тогда все их носили, который идет на свидание с девицей, имея на голове пилотку - эту самую хб-бу Оказывается можно, но с трудом, но только не девице, с которой должен встречаться мой летчик - это ей недоступно. Вот и приходит ко мне какой-нибудь герой - причем настоящий герой, считающий свой героизм, свою ежеднев- ную игру со смертью, естественным, повседневным делом и гово- рит: капитан, одолжи фуражечку на вечерок. Ну разве я мог ему отказать Но просто так, давать фуражку тоже не хотелось. Бери, но потом расскажешь - ну прямо, все как есть! Ответ положительный и лаконичный. Ну вот и ходила на свидания моя фуражка. У кого-то она сидела на макушке, у другого сползала на нос, но ходила и, как правило, с успехом - на то мои друзья и были герои. А потом бесконечные рассказы. Вероятнее всего с некоторыми преувеличе- ниями - герои должны всюду быть героями! Но всякий раз занима- тельные. Так вот, однажды, через много лет, во время летнего от- пуска мне пришла в голову мысль написать книгу с таким заглавием рассказы моей фуражки. Память мне их сохранила более чем в достатке для того, чтобы написать хороший том. Но вот найдется ли издательство способное переварить такие расс- казы - мне в это не верилось. Впрочем это было тогда; теперь это все уже тоже не проблема - печатают даже понографию Милле- ра! Были бы деньги. А рассказал я эту историю вот почему. Когда я отдавал фуражку кому-нибудь из моих друзей, а по- том слушал рассказ о ее похождениях, от моего чувства изгоя уже ничего не оставалось. Я становился как все, членом единого братства. Вот здесь, среди этих ребят, я был полностью излечен от жившего внутри меня ощущения ущербности. И никогда не ощу- щал себя столь полноценным сыном своего народа, как тогда на фронте, среди молодых, здоровых русских и украинских парней, с которыми жил одной жизнью. Вот какие они были эти мои друзья, ходившие на свидания в моей фуражке. Пашка Анохин - однофамилец знаменитого летчика испытателя - летал фотографировать порт Пиллау. Без прикрытия истребите- лей. Были ранены и штурман и стрелок. Самого пуля пощадила, но не пощадила самолет. И все же он привел его на аэродром и при- вез необходимые фотографии. Вот он какой: Машина шла, не слушаясь руля, Мотор дымил и поле опустело. Над головами с хлопьями огня Последний раз призывно проревела. И, накренясь на правое крыло, В последний раз громадой многотонной, Закрыв заката бледное стекло, Зарылась в снег в ста метрах от бетона. А через час, играя пистолетом, Разбитым пулей только-что в бою, Шутя за рюмкой рассказал об этом Как будто знал заранее судьбу. И он тоже ходил в моей фуражке, как и я сам! Значит и я такой же как они! Глава IY. КОНЕЦ ВОЙНЫ И ПОИСКИ САМОГО СЕБЯ ЭЙФОРИЯ ПОБЕДЫ Ремарк, после первой мировой войны, писал о потерянном поколении - это выражение превратилось в термин и вошло в ли- тературу. Тогда многие рассказывали о людях, которые после окончания войны - той первой, так и не нашли себя, чья жизнь в мирное время покатилась под откос. И я знал сильных мужествен- ных людей, заслуживших на фронте доброе имя и много боевых наград, которые так и не сумели приспособится к мирной после- военной жизни. Она требовала иных качеств в трудной и унылой повседневности, часто лишенной каких либо обнадеживающих перспектив. Одним из таких был майор Карелин - Димка Карелин, первок- лассный штурман, чудный товарищ, тонкий и наблюдательный чело- век. Я встретил его года через полтора - два после ухода из полка. Из смелого, сильного, здорового, хотя и прихрамывающего - пуля ему повредила связку на ноге, он превратился в развали- ну с дрожащими от пьянства руками. Его уволили из армии, он не нашел себе работы по душе и жил на крошечную пенсию, а лучше сказать на милость собственной жены. Но потерявших себя у нас в стране были, все-же, лишь отдельные единицы - мы не знали потерянного поколения, как это было в послевоенной Германии. Окончание войны и первые после- военные годы были нестерпимо тяжелыми. Жилось трудно и бедно. Но не это было еще самым трудным. У каждого из нас во время войны было дело. Теперь все сломалось. Надо было думать как жить дальше. Искать новое дело и привыкать к нему. И, конечно, не все справились с навалившимися трудностями и смогли приспособится к новой гражданской жизни. И, все же того о чем писал Ремарк, в нашей действительности не было. Читая его кни- ги, я увидел сколь отличной было то, с чем я сталкивался у нас в стране, от послевоенной Германии двадцатых годов. Мы победили. Конец войны - это наша Победа! Моя Победа! Нас фронтовиков, долго не покидала удивительная радость того, что произошло. Может быть даже смешанная с удивлением, но ра- дость. Победа вселяла оптимизм, веру в будущее. Горизонты ка- зались необъятными, а энергия людей била через край. Сегодня этот послевоенный феномен мало кто помнит. Еще меньше тех , кто говорит о нем или понимает его, и еще меньше тех, кто хочет его понять. Но это Россия, ее феномен и для то- го, чтобы жить в ней, это все надо знать. А что такое Россия, я начал понимать еще на фронте. Но по-настоящему понял ее в первые послевоенные голодные и бедные годы. Сегодня принято, с легкой руки, так называемых демократов и эмигрантов последней волны поливать все черной краской и не замечать тех глубинных пружин, которые оказались способными возродить страну. И.А.Ильин в своем двухтомнике Наши задача подчеркивает на каждом шагу - Россию нельзя отождествлять с Советской властью, с большевиками. С этим нельзя не согласится, это вер- но, но только в принципе. В последние месяцы войны и первые послевоенные годы, партия, правительство, сам Сталин имели та- кую поддержку народа, которую, может быть никогда, никакое правительство, всех времен, не имело! Грандиозность Победы, единство цели, общее ожидание будущего, желание работать во благо его - все это открывало невиданные возможности для стра- ны. Однако воспользоваться всем этим нам, по- настоящему, не удалось. Теперь мы понимаем, что мы и не могли воспользоваться в полной мере результатами победы. Система была настроена на обеспечение иных, совсем не народных приоритетов. Народу не верили, народа боялись, его стремились держать в узде. И люди постепенно теряли веру, угасала энергия, рождалось противо- поставление мы и они, а потом и ненависть к тем, которые они. Там за зелеными заборами. Но тогда в первые годы, мы об этом не думали. Однако мно- гих из нас огорчило и удивила депортация народов Крыма и Кав- каза. И в тоже время, особой реакции тоже не было. Тогда легко поверили, да и удобно было в это верить, что выселяют не наро- ды а гитлеровских пособников. Тем не менее даже в армии, эта акция не прошла так уж просто. У нас в дивизии народ зашумел, когда одного летчика, крымского татарина по национальности, демобилизовали и отправили на жительство в Казахстан. А у это- го летчика было 4 ордена боевого красного знамени и два ране- ния. А начальник политотдела дивизии полковник Фисун, сам бое- вой летчик, только разводил руками. И несмотря на начинавшиеся эксцессы, мы верили - партия, которая в труднейших условиях привела нас к победе сумеет, тем более в мирное время, открыть двери в светлое будущее. Прав- да, не очень понятным было, каким оно должно быть это светлое будущее. Но это уже другой вопрос, а пока возвращались домой двадцатилетние мальчишки, снимали погоны со своих гимнастерок - им еще долго придется носить сами гимнастерки, засучивали рукава, чтобы начать работать и...искали девченок! Жизнь продолжалась и мы ждали завтрашнего дня. Сомнения начали закрадываться позднее, когда в конце со- роковых стали появляться сведения о новых арестах, о том, что твориться на Колыме, в Магадане и других местах заключения, о том, что начинают арестовывать и нас фронтовиков и партизан! И невольно у каждого возникал вопрос - неужто опять начинается 37-ой И каждый думал - а как же можно не верить нам, нашему поколению, которое стояло насмерть в Ленинграде, Москве, Ста- линграде, поколению, которое пришло в Берлин И мы начали об этом говорить, причем вслух! Но все-таки, уже тогда весной 45-го далеко не все были охвачены эйфорией победы и столь оптимистично, как автор этих строк, смотрели в будущее. И тревога о нем, о собственном бу- дущем, нет - нет да и поднималась в наших душах. ИВАН И ЛЕНИНГРАДСКАЯ МЕДАЛЬ Перед самым окончанием войны, в начале мая 45-го года ме- ня подстрелили, причем прямо на одном из полевых аэродромов нашей дивизии. Мы были уже в глубочайшем тылу - фронт был в са- мом Берлине. Но кругом постреливали - особенно дружественные поляки. Всякое могло случится и случалось в ту весну. Так и осталось неизвестным кто в меня стрелял. В конечном счете, все окончилось благополучно: отметиной на лбу и несколькими днями в полковой санчасти. Вот там меня и нашел Иван Кашировский или Кашперовский - запамятовал его фамилию. Осенью 42-го, когда мой полк уехал в Алатырь, а меня вместе с моими оружейниками оставили на время в 14-ой воздуш- ной армии, я оказался вместе с Иваном в одной эскадрилье штур- мовиков ИЛ-2. Стрелок на этом самолете был вооружен 20-милли- метровой автоматической пушкой ШВАК. Это было очень хорошее и скорострельное оружие. Но...производства военного времени, на заводах эвакуированных за Волгу! Делалались пушки почти под открытым небом руками женщин, детей, инвалидов, почему и ка- чество изготовления оставляло желать лучшего. Благодаря нему, как говорят оружейники, происходили частые отказы. Они были ахилесовой пятой этих пушек. Было особенно страшно, если отказ происходил в воздухе. Это стоило жизни многим. Я же научился быстро обнаруживать причины отказов и устранять, если они во- обще устранялись.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   35