Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


* Доклад у М. В. Келдыша




страница7/35
Дата09.03.2018
Размер6.03 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   35
мать была приемной дочерью Николая Карловича фон Мекк, расстрелянного зимой 29 года, и, что мой отец погиб в Бу- тырской тюрьме накануне 31 года, поскольку он был сотрудником члена промпартии профессора Осадчего. Моя семья принадлежала к той значительной (вероятно, са- мой большой) части русской интеллигенции, которая уже много поколений жила только трудами рук своих. Никогда никакой собс- твенностью, из которой можно было бы извлекать нетрудовой до- ход, Моисеевы не обладали. Семья была очень русской по духу своему и очень предана России. Ее выталкивали в эмиграцию, но она старалась оставаться дома и работать на пользу своей (а не этой,как теперь говорят, страны). Такой настрой был очень ти- пичным для того круга, к которому принадлежало мое семейство, ибо в своей массе русская, особенно техническая интеллигенция была настроена по настоящему патриотично и никогда не отож- дествляя большевизм и Россию. И, несмотря на неприятие больше- вистской идеологии, она была готова в любых условиях работать для своей страны не за страх, а за совесть (позднее я убедил- ся, что и оказавшаяся за рубежом, русская техническая интелли- генция тоже жила мыслями о благополучии своей страны - а ею всегда была Россия!). И, тем не менее, в тридцатые годы вокруг меня образ образовалась пустыня - кругом шло поголовное ист- ребление моих родственников. Случайные остатки семьи и нес- колько дальних родственников были добиты на фронте. Я каким то чудом уцелел. СЕМЬЯ МОИСЕЕВЫХ Мой отец, Николай Сергеевич Моисеев окончил юридический факультет Московского университета, где специализировался по экономике и статистике. После окончания он был оставлен при университете для подготовке к профессорскому званию и нап- равлен в русскую миссию в город Нагасаки для написания док- торской диссертации, посвященной экономике стран Дальнего Вос- тока, главным образом истории экономических отношений Японии и Китая. Во время войны, в 15 году, отца отозвали в Россию для прохождения воинской службы. В качестве вольноопределяющегося его направили братом милосердия - сиречь санитаром, в санитар- ный поезд, который обслуживал Юго-Западный фронт. Там он и познакомился с моей мамой, которая работала в том же поезде сестрой милосердия. Его служба в армии была недолгой. Через несколько месяцев его отозвали из армии и снова направили в Японию, но теперь уже не в Нагасаки, а в Токио и не для исследовательской работы и написания диссертации, а в качестве сотрудника какой то из служб русской дипломатической миссии, где использовалось его знание японского языка и японской экономики. Несколько месяцев пребывания в санитарном поезде и месяца жизни в Воскресенском на Десне - имении Н.К. фон-Мекк, прием- ной дочерью которого была моя мать, оказалось достаточным, чтобы отец уехал в Японию со своей молодой женой. Моей маме тогда было 18 лет. Она действительно была очень молода. Верну- лись мои родители в Москву в июле 17-го года за месяц до моего рождения. Отец получил место исполняющего обязанности профес- сора (экстраординарного профессора или приват-доцента, как тогда говорили) Московского университета. Это место давало право читать лекции и получать зарплату - правда очень скром- ную по тем временам, но достаточную для жизни, тем более, что семья фон Мекков им предоствила двухкомнатную мансарду в их особняке. Там я и родился. Дед - Сергей Васильевич Моисеев был тогда еще на Дальнем Востоке, где он занимал высокий железнодорожный пост - он был начальником дальневосточного железнодорожного округа. Дед про- исходил из старой дворянской семьи, но не земельного дворянс- тва, а служилого. Дед не был помещиком. Во всяком случае, се- мейные воспоминания не сохранили в памяти рассказов о каких либо имениях или вообще о земельной собственности и помещечьей деятетельности. А вот о перепетиях разной государевой службы, воспоминаний было много. Дед любил рассказывать о всевозможных приключениях и заслугах различных должностных лиц, преимущест- венно военных, офицерах разнообразных армейских полков, бывших его родственниками. Дворянство Моисеевых было старое. Во всяком случае оно было получено в допетровские времена. Сохранилось предание о том, что какой то рославльский дьяк Иван Моисеев ходил с каким то атаманом то ли в низовья Оби, то ли еще куда то и, что то об этом походе написал. И поскольку род Моисеевых происходил из Рославля, то деду хотелось считать этого Ивана своим прямым предком. Во всяком случае, когда он начинал мне читать нравоу- чения, что случалось достаточно часто, то любил приговаривать - помни Никитка, в тебе течет кровь землепроходимца - ему это слово нравилось больше, чем землепроходца. Я подозреваю, что рославльский дьяк был выдумкой моего деда, который на них был горазд. А если этот мифический дьяк и существовал, то признать его родство могло бесчисленное количество жителей этого города: все служилые люди в те стародавние времена в славном городе Рославль были либо Моисеевы, либо Наумовы, либо Ильины! И сейчас в Рославле очень много людей с пророческими фамилиями. И установить кто и чей был далекий предок времен Ивана Грозного, вероятнее всего, невозможно. Да и существовал ли он Но одно известно точно: отец моего деда был последним станционным смотрителем, а позднее почтмейстером в городе Рос- лавль, что на большой смоленской дороге. Дед был старшим из многочисленных сыновей Василия Васильевича женатого на дочери капитана первого ранга Белавенца - до революции, кажется все Белавенцы всегдак были капитанами первого ранга - говорят, что они ими рождались. Моисеевы были в родстве со многими извест- ными смоленскими фвмилиями - Бужинскими, Белавенцами, Энгель- гартами. Дед и его младший брат дядя Вася, сделались инженерами, а все остальные братья после окончания кадетского корпуса вышли в офицеры и растворились в бесконечном русском воинстве. Один из братьев моего деда погиб в Манжурии во время японской вой- ны. Другой - в германскую войну, будучи уже в больших, кажется генеральских чинах. Мой дед женился лишь в предверии своего сороколетия на Ольге Ивановне - дочери профессора математики университета Святого Владимира в Киеве Ивана Ивановича фон Шперлинга. Мой этот прадед происходил из обрусевшей немецкой семьи, сохранив- шей, однако, лютеранство и некоторые особенности свойственные русским немцам, имевшим прибалтийские корни. Так, например, моя бабушка Ольга Ивановна, несмотря на то, что была лютеран- кой ходила только в русскую церковь и очень не любила латышей, хотя, кажется ни с одним из них никогда не имела дела. Все наши родственники очень почитали и любили мою бабуш- ку. И когда кто-нибудь из них оказывался в Москве, считали не- обходимым ее навестить. Не столько дедушку, сколько бабушку. Несмотря на кажущуюся легкость в обращении с людьми она была очень одиноким человеком - больше слушала и мало кому говорила о своем сокровенном. Несмотря на почти двадцатилетнюю разницу лет дед и бабуш- ка прожили большую и, как мне кажется, счастливую жизнь. Ольга Ивановна была человеком, во многих отношениях, замечательным. Можно сказать без преувеличения, что она была цементом, связы- вающим большую и очень разбросанную по стране, (да и по всему миру) семью. Несмотря на некоторую немецкую педантичность, она была очень добра и отзывчивой на чужие беды. И, что очень важ- но в наш суровый век, она была человеком огромного внутреннего мужества. Когда после гибели отца и скоропостжной кончины де- да семья осталась, практичеки, без всяких средств к существо- ванию, бабушка, уже в очень преклонном возрасте, начала давать уроки немецкого языка. В ней появилась какая-то целеустремлен- ная суровость - поставить внуков на ноги. Бабушка была очень образованным человеком - читала и го- ворила на трех европейских языках. Хорошо знала не только русскую, но и немецкую и французскую литературу. Могла на па- мять читать множество стихотворений. По-немецки, преимущест- венно Гете, а по русски Тютчева и Алексея Толстого. Всех пора- жала ее собранность. Она все делала хорошо. Прекрасно готови- ла, не гнушалась никакой работы, квартира была всегда в иде- альном порядке. Бабушка никогда не бывала неряшливо одета. Никто никогда не видел ее в халате или небрежно причесанной. Со мной была строга и тщательно контролировала мои уроки Я ей обязан очень многим. Хотя понял это, увы, слишком поздно. ШКОЛА И КОНЕЦ СЕМЬИ На Сходне была единственная школа - ШКМ, сиречь школа крестьянской молодежи, куда я и был определен в 24-ом году по достижению семилетнего возраста. К этому времени я уже читал для собственного удовольствия: к моему семилетию мне подарили Тома Сойера с иллюстрациями и я прочел его запоем. Терпеть не мог арифметику, считая, что она мне не будет нужна, поскольку я собирался стать астрономом - знал созвездия и объяснял взрослым особенности календаря. Говорил, достаточно свободно по французски и немецки. Немецкий я потом потерял полностью, а французский легко восстановил, когда во Франции мне пришлось читать лекции по-французски. Первое сентября 1924-го года остался для меня очень па- мятным и грустным днем. Бабушка отвела меня в школу в первый класс. Я вернулся домой зареванным: меня побили, измазали, но самое обидное - назвали буржуем. И сказали, что я из тех, ко- торых еще предстоит добить. В школе я оказался действительно чужаком и остро чувствовал это. Я не понимал откуда такое об- щее ко мне недоброжелательство, за что меня бьют, что во мне не нравится моим одноклассникам. И вообще - почему люди де- руться и откуда у них такая злоба к другим Позднее я и сам научился драться и как следует давать сдачу. Когда в школу пошел мой младший брат, то его уже никто не трогал - знали, что даром это не пройдет, знали, что у Сер- гея Моисеева есть брат Никита Моисеев. В первые годы я очень не любил и боялся ходить в школу. Отец получил разрешение, чтобы я ходил туда не каждый день. Моя мачеха, которая работала в той же школе учительницей, за- нималась со мной дома (а бабушка проверяла уроки). Моя непос- редственная школьная учительница Зинаида Алексеевна время от времени проверяла меня и, как мне помнится, была довольна мои- ми успехами. Отметок тогда не ставили и я спокойно переходил из класса в класс. В пятом классе я перешел в школу второй ступени, как тог- да назывались классы с пятого по седьмой. Школа была маленькая - всего три класса по 20-30 человек и преподаватели были хоро- шие, да и я уже адаптировался и в школу начал ходить с охотой. Она размещалась в красивейшей даче, расположенной высоко над рекой. До революции она принадлежала знаменитому Гучкову. Ког- да я уже начал учиться в шестом классе, то наша Гучковка, как мы звали свою школу, сгорела. Сначала мы, с каким то радостным недоумением бродили по пепелищу. Ну а потом - на Сходне другой школы не было, пришлось начать ездить в Москву. Я поступил тогда в школу N 7, что в Скорняжном переулке на Домниковке... Мне было тогда 12 лет. Времена стали стремительно меняться. Начиналась эра пяти- леток и коллективизации. Прежде всего изменилась дорога - та самая Николаевская или Октябрьская дорога, честь которой под- держивали все старые железнодорожники. К стати, их становилось все меньше и меньше, а вскоре и вовсе уже почти не стало. Ис- чезла патриархальность и неторопливость, о которых я писал. А поезда стали ходить медленнее и их опоздания стали постепенно обычным явлением. Как и сейчас электрички, стали часто отме- нять пригородные поезда. Их приходилось долго ждать и мы ни- когда не были уверены, что приедем во время к началу занятий. Поезда стали ходить переполненными, появилось множество мешоч- ников, началось воровство, драки, хулиганство. В стране начинался голод. Ввели карточки. По карточкам давали 200 граммов мокрого непропеченого хлеба. Жить стало, по настоящему трудно и голодно. Немного выручал огород. Кроме то- го, мы собирали много грибов, тогда они еще были в сходненских окрестных лесах и я хорошо знал места где они растут. Мы их сушили, солили. После смерти деда, я остался единственным мужчиной в доме. Надо было носить воду, наколоть и напилить дров на всю зиму - все это легло на мои плечи. Стало трудно с керосином - электричества на Сходне тогда еще не было. Его приходилось возить из Москвы, тайком, так как возить горючее в поездах запрещали. Мы основательно поизносились. Денег на по- купку одежды не было. Бабушка и мачеха все время что-то пере- шивали из старого мне и брату - мы росли не считаясь с обстоя- тельствами. Я продолжал учиться на Домниковке. Тогда нуждающимся школьникам давали ордера на покупку дешевой, а то и бесплатной одежды. Однако, хотя я и относился к числу самых нуждающихся, мне никогда ордеров не давали: буржуй и сын реп- рессированного. В 32 году мне исполнилось 15 лет и я подал заявление с просьбой принять меня в комсомол. Однако собрание в приеме мне отказало. Но жестоко травмировало и удивило даже не то, что меня не приняли - к этому, внутренне, я был как-то готов, а то, как вели себя на собрании мои одноклассники. Мне казалось, что все они мои приятели и ко мне хорошо относятся. Я исправно составлял для многих шпаргалки, помогал отстающим, играл за сборную школы в волейбол...И тут вдруг - единодушный протест и обидные слова. Особенно рьяно выступала Рахиль Склянская, пле- мянница известного большевика, соратника Ленина, занимавшего тогда высокий пост в партии. Через несколько лет Склянский был расстрелян. Судьба Рахили мне неизвестна. Но тогда, под апло- дисменты зала она сказала в мой адрес и адрес моей семьи столько обидных и несправедливых слов, что я не выдержал и в конце собрания стал плакать несмотря на мой 15-летний возраст и ощущение себя взрослым мужчиной. Меня увел к себе домой Миш- ка Лисенков, сын преподавателя математики в одном из московских вузов. Его отец напоил меня чаем и внимательно слу- шал наш рассказ. Потом положил мне руку на плечо и сказал Держись Никита. Сегодня надо уметь терпеть. Даст Бог времена однажды переменяться. В нашем классе был еще один изгой - князь Шаховской. Длинный нелепый и очень молчаливый, он учился более чем пос- редственно. Я был однажды дома. И даже пил чай в семье Шаховс- ких. Его отец - тихий богобоязненный старичек - таким он мне во всяком случае показался, работал где-то бухгалтером. Он был лишенцем, то есть официально лишенным каких либо избирательных прав. Говорили, что до революции отец моего Шаховского был блестящим гвардейским офицером. Как то мне в это не очень ве- рилось, что таким мог быть это богобоязненный старичек. Шаховской был старше меня на год и его, еще в прошлом го- ду приняли в комсомол. Он был изгой и держался как изгой - всех сторонился. А я не мог так держаться. Потому мне и каза- лось, что у него был какой-то психический сдвиг. Перед самой войной, когда я уже кончал университет, однажды встретил его у Никитских ворот. Я возвращался тогда с концерта в консервато- рии. Он шел, держа на плече лестницу. Оказывается князь Ша- ховской работал ночным монтером. Вот так складываются судьбы: для того, чтобы его сын мог работать монтером, отцу моего Ша- ховского не надо было уезжать в эмиграцию. Через несколько лет я еще раз попытался вступить в члены комсомола. Это было уже на втором или третьем курсе универси- тета. Собрание было настроено благодушно и я, наверное был бы принят в комсомол, если бы не вошедший замдекана Ледяев. Он мне задал только один вопрос:А наверное, Ваш отец - профессор Моисеев был из дворян.Что я мог ответить на его вопрос Я мог только подтвердить его подозрения. После этого, он пожал плечами и сказал обращаясь к собранию:Это, конечно, ваше де- ло. Пусть Моисеев учится, коли мы уж ему позволили учиться, но зачем принимать в комсомол На этом тогда все и кончилолсь. Я так никогда комсомольцем и не стал. КРУЖЕК ГЕЛЬФАНДА Со стороны могло показаться, что я, в своих попытках сде- латься комсомольцем, все время старался прорваться в какое-то запретное место, старался пробиться в люди и делать карьеру, а меня какая-то сила, восстанавливая справедливость, все время отбрасывала назад. Такая сила и в правду существовала и она меня действительно не пускала - это был порядок советской дер- жавы, это было советское общество, которое меня и в самом деле отторгало. Но я не думал об этой силе. Я не отдавал, на мое счастье, себе отчета в том положении, которое я занимал по от- ношению к этому обществу. Я просто делал то, что мне казалось необходимым в данный момент. Я чувствовал себя обыкновенным человеком, им я и хотел быть, быть как все, я стремился слиться с обществом. Все были комсомольцами - почему я один, как белая ворона! Вот я и рвался в комсомол. Я не думал о его содержании, для меня не существовало идеологии. Я просто не хотел быть человеком второго сорта. Вот и весь сказ!. У каждого изгоя превалирует стремление быть как все, не отли- чаться от других, стушеваться, как говорил Достоевский. Наверное такое стремление во многом, определяло мое пове- дение. Я был просто мальчишкой и хотел к людям, а меня не пус- кали. И я даже уже было смирился и стал привыкать чувствовать себя человеком второго сорта. О том, что я именно такой, что я не имею тех прав, которыми пользуются другие мне прямо так и сказал, за два - три года, до описанного случая все тот же Ле- дяев. Об этом я еще скажу. И мне очень хотелось учиться. И я очень боялся, что мне этого не дадут делать. Я хорошо учился в школе, но уверенности в будущем у меня не было. Несмотря на то, что в 24-ом году, я терпеть не мог ариф- метику, в 35-ом я решил поступать на мех-мат, причем на мате- матическое отделение, а не на астрономическое, как мне хоте- лось еще в детстве. Но такая смена приоритетов произошла до- вольно случайно. Как и многое, что с нами происходит. История моего поступления в университет - это пример про- явления самого острой недоброжелательности общества к людям моей судьбы, которую я испытал еще мальчишкой.Эта история мог- ла окончится для меня катастрофой, могла полностью исковеркать мою жизнь. Лишь доброжелательство двух человек, нарушивших, к тому же правили приема в МГУ, плюс бешенная работа в течение нескольких месяцев позволила изгою войти в студенческий мир. Она заслуживает, чтобы о ней рассказать более подробно. Когда я учился в десятом классе, то Академия Наук и Мос- ковский Университет организовали первую в стране математичес- кую олимпиаду. А для будущих участников олимпиады в математи- ческом институте имени Стеклова - знаменитой, в те времена, Стекловке - был организован школьный математический кружок. Руководил им Израиль Моисеевич Гельфанд, выдающийся математик, будущий академик, а тогда, всего лишь доцент мехмата. Он сыг- рал в моей жизни огромную роль, изменившую однажды, в одно- часье, всю мою судьбу. Но об этом я расскажу немного позднее. В нашей седьмой школе математику преподавала Ульяна Ива- новна Логинова - человек большой математической одаренности. Внимательный и добрый учитель. Математика у нас была поставле- на хорошо и, более того: вокруг Ульяны Ивановны образовалась группа учеников, изучавших математику более глубоко и прояв- лявших определенные способности к математике. Звездой первой величины был Моня Биргер. Я думаю, что он сделал бы хорошую научную карьеру, если бы не погиб на фронте в самом начале войны. Были и другие очень сильные ученики. Та же Рахиль Склянская, Яшка Варшавский, Женя Шокин....Все они записались в математический кружок Гельфанда. Ульяна Ивановна посоветовала и мне начать посещать этот кружок. Но я чувствовал себя в математике не очень прочно и полагал, что для такого кружка я совсем не подготовлен. Во всяком случае, гораздо хуже,чем наши первые ученики. Да, к то- му-же на носу был лыжный сезон, а меня включили в юношескую сборную Москвы. Об этом я и сказал нашей учительнице. А она меня в ответ обругала и добавила:ты бы мог учится не хуже их, если бы меньше ходил на лыжах и больше бы занимался. И Ульяна Ивановна настояла на том, чтобы я тоже стал ходить на занятия в Стекловку. А занятия спортом надо бы отложить до лучших времен. И вообще, тебе пришло время серьезно подумать о буду- щем - у тебя за спиной никого нет. Она мне не раз читала по- добные нравоучения. Стекловский кружок оказался по настоящему интересным. Те- перь я могу, уже профессионально сказать - он был блестяще поставлен. И это заслуга не только Гельфанда. С кружковцами работало несколько молодых талантливых математиков. Они решали с нами нестандартные задачи, демонстрировали, на этих примерах удивительные возможности математического изобретательства, чи- тали нам лекции. Да и собрались в этом кружке очень незауряд- ные молодые люди. В кружке я подружился с Юрой Гермейером и Борисом Шабатом - будущими профессорами Московского Универси- тета, будущим профессором Ленинградского университета Володей Рохлиным, Олегом Сорокиным - удивительно способным юношей, по- гибшим на фронте уже в 41-ом году и многими другими. Кружок работал по воскресеньям и для него приходилось жертвовать воскресными тренировками - той зимой я твердо решил выполнять заветы Ульяны Ивановны. Весной 35-го состоялась олимпиада. Конурс первого тура из нашей школы успешно преодолели только два человека: Моня Биргер и я. Второй же тур прошел я один. Моня Биргер сам потом удивлялся, как это он не решил одну относительно простую зада- чу. Но соревнование есть соревнование и любые случайности не- избежны. На третьем туре я чуть было не сорвался, но все-таки прошел. В результате и Гермейер, и Шабат, и я сделались лауре- атами олимпиады и получили право не сдавать математику: на вступительных экзаменах при поступлении на математическое от- деление мехмата МГУ нам автоматом ставилась пятерка по мате- матике. Это и решило все - я выбрал математическое отделение мехмата МГУ и начал готовиться к вступительным экзаменам, уже видя себя студентом университета. Однако меня поджидал страш-
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   35