Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


* Доклад у М. В. Келдыша




страница4/35
Дата09.03.2018
Размер6.03 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
К деду начальник станции относился с особым почтением. Никогда не называл его по имени и отчеству, а только Ваше превосходительство и произносил он это словосочетание без те- ни юмора. Дело в том, что согласно петровскому табелю о рангах дед занимал генеральскую должность, следовательно его должно было именовать превосходительство. А служащие на железной дороге еще долго после революции чтили старые порядки. И не зря, русские железные дороги всегда были нашей гордостью. Да и транспорт после гражданской войны наши железнодорожники восс- тановили очень быстро и во времена НЭП,а он работал как в мирное время. Во всяком случае дед это утверждал с гордостью. Начальник станции был один из наших завсегдатаев. Он любил за- ходить к нам на огонек, попить чаю, покидать карты. Вообще, в карты у нас играли мало. Мужчины иногда играли в винт. А ба- бушка Ольга Ивановна любила рамс. Что эта за игра - не знаю. Кажется, что то вроде преферанса, только еще более примитивная по сравнению с винтом, который счтитался мужской игрой, в от- личие от дамского преферанса!. Поезд приходил минута в минуту. Октябрьская дорога слави- лась точностью и все служащие очень ревниво следили за тем, чтобы расписание поездов не нарушалось. В первом вагоне всегда уже было несколько, ехавших на работу железнодорожных служа- щих. Они жили в Фирсановке и Крюкове. Все всегда здоровались друг с другом и занимали свои места. Если кто нибудь ненаро- ком сядет на чье нибудь место, то ему сейчас же скажут: изви- ните, но это место Ивана Ивановича или Петра Петровича. Дед всегда сидел во втором купе, у окна, лицом по ходу поезда. Отец неизменно садился от него слева. От вокзала вся группа наркоматовских служащих шла обычно пешком и неспеша. Работа начиналась в 9-30, а до Красных Ворот было недалеко. Поскольку ритмичность - основа работы транспор- та и всех его служб, то все и возвращались обычно одним поез- дом и ритуал возвращения не нарушался. Дед очень любил, чтобы я его встречал. Когда мне это удавалось, я это делал с удо- вольствием. Мы шли с дедом впереди, я рассказывал ему сход- ненские новости, а отец на шаг сзади. На улице все друг с дру- гом здоровались. К нам любили приходить гости. Но визиты были совершенно не в современном стиле. Прихо- дили просто так, на огонек. Как то само собой сложилось, что у нас образовался приемный день. Это была суббота. После рабо- ты - в субботу она кончалась на два часа раньше. Заходили местные железнодорожники. Я помню милейшего железнодорожного врача Н.А. Шалякина, который лечил всю нашу семью. Приходил тот же начальник станции, еще кто-то, кого уже почти не помню. Но часто приезжали и из Москвы. Отец был неплохим художни- ком-любителем. В студенческие годы, он учился и школе живописи и ваяния и у него сохранилось много знакомых в этом мире. Он был в приятельских отношениях с Кориным, который не раз бывал у нас в гостях. Однажды к нам приезжал и великий русский ху- дожник Нестеров. Это был кумир моего отца. Никакого специального стола не делалось. Ужин бывал очень простой. Даже не ужин, а скорее чай. Бабушка обычно пекла к ужину пирог. Особенно ей удавался пирог с грибами. В те време- на, как известно, ничего дешевше грибов не было! У деда всегда был в запасе графинчик водочки, настоянной на зубровке. Но подавался он крайне редко. Разве, что по рюмочке в честь дня рождения кого нибудь из гостей или в двунадесятый празд- ник. Семья не была особенно религиозной. Дед о отец ходили в церковь крайне редко. Только бабушка ходила в нашу сходненскую церковь каждое воскресенье, хотя и была лютеранкой. Но все по- ложенные праздники, но не посты, семья соблюдала неукоснитель- но. Когда приходили гости, то меня из столовой не выгоняли, как сейчас принято обращаться с детьми в большинстве семей. Более того, считалось, что я должен присутствовать при разго- воре старших. Но и не сажали за общий стол. Рядом ставили ма- ленький столик. И я очень любил слушать то, о чем и как гово- рили взрослые. А говорили о чем угодно, никак меня не стесня- ясь. И о политике, в том числе. Но больше об истории, литературе и вообще о самых неожиданных вещах. Говорилось о заветах Рериха, которого отец считал не только велмким худож- ником, но замечательным мыслителем. Спорили о писаниях мадам Блаватской, сочинения которой были позднее конфискованы во время одного из обысков. Я помню как обсуждалась болезнь ху- дожника Кустодиева, которого у нас в семье очень любили. Все это мне было интересно, я слушал внимательно, хотя понятным было далеко не все, а встревать в разговор и спраши- вать мне не разрешали. Иногда читались вслух стихи. Эти вечера были особенно памятными. До декабря 42-го года, когда я полу- чил небольшую контузию во время бомбежки, у меня была патоло- гическая память. Я легко выучивал наизусть все, что угодно. В университете я на пари однажды выучил наизусть второй том тео- ретической механики Бухгольца., книгу, до ужаса занудливую, и мог читать ее на память с любой страницы. Поэтому, почти все стихотворения, которые читались за нашим субботним столом я запоминал и мог их декламировать. Читали самых различных русс- ких поэтов особенно Пушкина, Тютчева, А.К.Толстого. Любили крамольных тогда Есенина и Гумилева. До сих пор я помню и могу прочесть на память гумилевских капитанов. Пробовали читать молодых, например Мандельштама, Маяковского и кого то еще. Но они не пошли. Так у меня на всю жизнь осталось неприятие этой, как бы не настоящей поэзии. Уже совсем недавно, когда Бродский получил нобелевскую премию, я попробывал читать то, что называлось его стихами. Но мне показалось, что все это имеет очень малое отношение к русской культуре, к нашему ду- ховному миру и особенно к поэзии, хотя и написано по-русски. На наших субботних встречах много говорили и об истори- ческих сюжетах и судьбах России - традиционная тема русской интеллигенции. Эти вечера оставили неизгладимый след в моей памяти и формировали мировозрение, куда более эффективно, чем любая пропаганда и изучение краткого курса истории партии. Очень важно, что они побуждали меня к чтению взрослых книг. Мне было 8 лет, когда я прочел всю трилогию Мережковского Христос и Антихрист. Сейчас у нас полностью исчезла культура неспеш- ной беседы, столь распространенная в былые годы в среде русс- кой интеллигенции. Людям было просто интересно общаться за ча- ем. Сейчас же когда приходят гости, мы много пьем, не рассуждаем, а обмениваемся информацией о жизненных тяготах и почти не принято, как в былое время размышлять вслух. Наши се- годняшние встречи больше напоминают американские вечеринки, чем традиционные русские посиделки. Для моего будущего было крайне важно постоянное общение со взрослыми. Из разговоров, которые я слушал, мне очень мно- гое западало в душу и осталось там на всю жизнь. А непонятное - оно служило источником вопросов, которые я, позднее, задавал отцу и деду, во время прогулок. Я любил гулять со взрослыми и возникавшее, при этом, ощущение единства команды. Я, чем-то напоминал барбоса, который гуляя с людьми, все время на них оглядывается, чувствуя себя членом компании: все вместе! Мне были очень интересны жизнь и работа отца и деда. О том, что происходит в мире, я узнавал из их разговоров между собой и у меня возникал образ мира, моей страны и нашего в ней положения. О многом я спрашивал, когда мы бывали одни и дед и отец мне охотно отвечали на мои детские вопросы. Они мне также многое рассказывали и об истории семьи и судьбах наших много- численных родственников. Из разговоров деда и отца я понимал, что в те благосла- венные годы позднего НЭП,а все постепенно стабилизируется, Россия снова становится державой, с которой начинают считать- ся. И этому все радовались. Только вот, по-прежнему, больше- вички в косоворотках постоянно делают глупости. Но они быстро учаться. И мой мудрый дедушка думал, что лет, этак, через десяток все снова выйдет на круги своя. Отец был более реа- листичен, но и он, как потом оказалось, переоценивал возмож- ности здравого смысла: там на верху идет борьба за власть, по- бедят мерзавцы, причем те, кто мерзее. А современное госу- дарство, конечно, снова возникнет. Не не такое как Германия или Франция, а наше русское. И не скоро - через поколение. Но оказалось, что и отец был чрезмерным оптимистом. Отец и дед многое оценивали по-разному. Сергей Васильевич считал революцией только Февральскую, полагал, что именно в ней корень всех бед, которые испытывает наш народ. Не случись ее, не возьми верх демократы, сбежавшие потом из России и ост- авившие нам все расхлебывать, война закончилась бы еще в нача- ле 18 года. Октябрьскую революцию дед считал только переворо- том, однако сохранившим целостность страны. Что считал наиваж- нейшей задачей любого правительства. Поэтому и относился к большевикам гораздо более терпимее чем мой отец. Отец же не мог им простить гражданской войны, миллионов жертв и той раз- рухи, которую она принесла. Отец был уверен, что Россия была на кануне нового взлета и в экономике и, особенно, в культуре. Ее серебрянный век должен был перасти в новый золотой. Удар по культуре, российским традициям, прививка России европейского мышления с его гипертрофированной экономичностью и атеизмом, отец считал главной мерзостью, учиненной большевиками. Его понимание революционных событий было, наверное, близ- ко к тому, которое было у Черчиля, сказавшему в те годы: русский дредноут затонул при входе в гавань. Отец считал, что никакими аргументами, в том числе и государственной це- лостности, Октябрьская революция и гражданская война оправданы быть не могут. Он полагал также, что Февральскую революцию предотвратить было уже нельзя, что корень зла был раньше, в том, что Россия вступила в германскую войну, как ее называли и отец и дед. Отец был человеком серебрянного века нашей стра- ны. Он видел лучше деда взлет ее культуры, быстрый прогресс во всех направлениях, ценил нашу самобытность, и в культуре, и в организации жизни и остро горевал по утере всего этого. Он мне много рассказывал о героизме русских войск на германском фрон- те, но считал, что это уже ничего не могло изменить. Трагедия, по его мнению, произошла раньше. Он считал, что это было убийство Столыпина. И зачем охранке это понадобилось - он часто повторял эту фразу, когда речь заходила о Столыпине. Те- перь я, наверное, смог бы ответить на такой вопрос. Но в одном сходились и дед и отец - они были искренними русскими патриотами в самом цивилизованном понимании этого слова. Одной из официальных доктрин в двадцатые годы была борьба с русским шовинизмом. Объявлять себя себя русским, про- являть интерес и симпатию к русской культуре и, особенно, тра- дициям и истории, считалось проявлением чуть ли не антисовь- етизма. А русской истории мы в школе вообще не учили. О Петре Великом, о победе на Куликовом поле и о других страницах исто- рии, мы могли узнать только в своих семьях и то тайком. У нас дома было много книг по истории России, были исторические ро- маны Загоскина, Толстого, Мережковского. Отец мне все это да- вал читать (что я делал с удовольствием) и потом долго обсуж- дали прочитанное. Отец любил рисовать. Тогда мы читали вслух. Иногда читал я, иногда моя мачеха. Так мы прочли Воину и мир. Сцена кончины князя Болконского произвела на меня такое впечатления, что я потом не спал почти всю ночь. Вот так, в 10 - 12-летнем возрасте я входил в мир. Я много гулял с отцом и он мне с видимым удовольствием рассказхывал что нибудь из истории или о книгах, которые мне следовало прочесть. Я помню, как за несколько прогулок он рассказал мне всю историю пунических воин и Ганибал на долго сделался моим любимым героем. Однажды - это было в 27 или 28 году, мы с отцом вдвоем, во время его отпуска поехали в какую- то деревню, расположенную в верховьях Западной Двины, прямо на ее берегу. И прожили там едва ли не целый месяц. В нашем рас- поряжении были лодка, удочка и все тридцать лет эпопеи трех мушкетерах на французском языке. Мы отплывали в какой нибудь тихий заливчик, где, по нашему разумению должна была бы во- диться рыба и становились на якорь (то есть бросали в воду ка- мень на веревке) и начинались увлекательные часы. Мы по очере- ди следили за удочкой и по очереди читали вслух дартаньяновские приключения. Отец ими увлекался почти на моем уровне. Как ловилась рыба и ловилась ли она вообще - я не пом- ню, но все перепетии отважного гасконца до сих пор могу восп- роизвести во всех деталях. Отец - он был тогда совсем молодым человеком, ему еще не исполнилось и сорока, читал Дюма с не- меньшим увлечением чем я. Такая совместимость поколений полностью исчезла в после- военное время. У меня, к моему великому огорчению уже не было душевных контактов с моими детьми. Я им был уже неинтересен. Может быть это веяние времени. А может я сам был настолько ув- лечен своей работой, спортом, жизнью, что не мог отдавать им нужную частицу собственного я Нужной сердечности А без этого мои попытки организовать духовную преемственность были обре- чены. А позднее, даже простые попытки более глубоко вникнуть в детали их жизни категорически ими пресекались и, причем, в весьма резкой и даже обидной форме. Такая отстраненность от детей, это, может быть, самое тяжелое бремя, которое я несу на склоне лет. Я утешаю себя мыслью о том, что в таком разобщении проявляется дух времени - дети, в нынешнее время, очень крити- чески относятся к отцам. Ведь подобное происходит сейчас почти во всех семьях. Тоже я видел и за границей - дети очень рано уходят в самостоятельную жмзнь. Но мне от этого не легче, ду- шевный вакум остается незаполненным. Да, эта разобщенность не только личное горе, но оно опасно для нации в целом. Мы лиши- лись очень многого, утеряв ту общность поколений, которая была так характерна для всего русского общества, особенно для ин- теллигенции и крестьянства. Наши субботние посиделки продолжались еще довольно долго. Люди к нам тянулись, хорошие люди, как я теперь понимаю. Но постепенно разговоры начали менять свой характер. Несмотря на кажущееся нэповское благополучие в атмосфере появилось нечто тревожное. Начались чистки. Людей увольняли с работы и они стали отъезжать за границу. И правительство особенно не пре- пятствовало эмиграции интеллигенции. И она собиралась понемно- гу в дальний путь, с глубокой убежденностью в том, что этот отъезд не на долго. И тем не менее, с горем и болью, и с ясным сознанием того, что там за кордоном лежит земля чужая, а вовсе не обетованная. Как непохожа была эмиграция 20-х годов на ны- нешнюю полуинтеллигенцию, которая говорит о России - эта стра- на. Мне иногда хочется ей сказать: ну и скатертью вам дорога, а мы попытаемся эту страну сохранить нашей страной! Каждый раз, когда шел разговор об отъездах, я слышал, как называли то одну знакомую фамилию, то другую. Особенно памятно прощание с семьей Петрункевичей. Глава семьи был сослуживцем моего отца, вроде бы даже каким-то начальником. Но однажды его вычистили, предложив, правда должность бухгалтера в каком то небольшом учреждении железнодорожного ведомства. Причины увольнения даже не скрывали. Петрункевичи - старая тверская помещечья фамилия, а их ближайший родич, кажется дядя, был из- вестным кадетом. Мой отец еще в студенческие годы вступил тоже в партию кадетов, но скоро в ней разочаравался. Но факт пребы- вания в кадетах тщательно скрывал. По тем временам это был настоящий криминал. Я помню, как мадам Петрункевич обняв мою мачеху рыдала на ее плече. Мы, как могли, их успокаивали. Дед говорил о том, что через 2-3 года они вернуться. В стране начинается индуст- риализация и ей понадобятся хорошие инженеры. Мой милый и хо- роший дед, так похожий на Тараса Бульбу, - он всегда был че- рез-чур оптимистом - сказались гены: он пошел в своего внука. Я хорошо помню и отъезд Шлиппенбахов - забавное семейс- тво: папа, два сына и дочь и все ростом около двух метров. Отец говорил - четыре сажени шлиппенбахов. Их предок, какой то пленный швед, остался в России во времена Северной войны. Шли- пенбахи тоже были инженерами и все работали на одном и том-же заводе (кажется, на Гужоне, как раньше называли Серп и Молот). Вся их вина состояла в том, что пленный швед во времена Петра Великого, сумел сохранить не только свою фамилию, но и баронс- кий титул. Получил предложение уехать за границу и мой дед. Знаме- нитая фирма Вестингауз приглашала деда на работу в качестве консультанта с каким то фантастическим окладом. Однажды дед вернулся со службы много позднее обычного и был мрачнее тучи. Оказывается было заседание коллегии наркомата, членом которой он был и на нем рассматривалось письмо фирмы Ветингауз, кото- рое пришло по официальным каналам. Коллегия решила - рекомен- довать Сергею Васильевичу Моисееву выехать в Америку, причем, обязательно со всей семьей, включая и детей и внуков. Обедали мы обычно около 7 часов вечера, когда отец и дед возвращались со службы и мы собирались за столом всей семьей. В этот день мы обедали много позднее - ждали возвращения деда. За столом царила тяжелая атмосфера. Дед угрюмо молчал. Потом сказал одну фразу Я не уехал тогда из Хабаровска, хотя оста- ваться там было угрозой для моей жизни, а теперь... Дед встал из за стола, вынул из за галстуха солфетку и ушел в другую комнату. Вскоре он вышел на пенсию. Атмосфера сгущалась - это чувствовали все. Во время суб- ботних встреч все меньше и меньше говорили о политике. Да и сами встречи становились малочисленнее и происходили уже дале- ко не каждую субботу. А потом и вовсе прекратились. В конце 28 года был неожиданно арестован Николай Карлович фон Мекк, занимавший довльно высокий пост в ВСНХ. А вскоре после своего ареста он был расстрелян. Наша семья почувствова- ла, что снаряды ложаться где то рядом. Через год по делу о промпартии был арестован мой отец. В конце тридцатого года в больнице бутырской тюрьмы мой отец скончался - от сердечного приступа, как, во всяком случае, было сказано моей мачехе. Проверить этот факт мне не удалось. Через несколько месяцев скоропостижно скончался и мой дед. Пережить гибель своего сына он не мог. Горе сковало семью. Средств к существованию не было. Начиналась новая и очень трудная страница жизни. РОСТОВ-НА-ДОНУ Другой, очень радостный период моей жизни, начался после переезда в Ростов на Дону. Он открылся неожиданно после всех страшных передряг, горя и опасностей, которые свалились на ме- ня зимой 49- 50-го года. Неожиданно пришло счастье - я к нему никак не был готов. Это был подарок Неба - я его тогда так и воспринял. В начале зимы 50-го года меня лишили работы и на до мной повисла угроза ареста. Вот тогда мне пришлось оставить все и дом, и Москву и уехать в неизвестность. Причем уже не одному - к этому времени я был женат и нес ответственность не только за себя. Зима того года была была одним из самых трудных периодов моей жизни. Произошло обрушение всего - произошло вдруг и со- вершенно неожиданно, когда, казалось бы кругом сопутствовал успех. Война была за спиной, все двери, как мне казалось были открыты, жизнь налаживалась, в сейфе моего институтского каби- нета в НИИ-2 лежал черновик докторской диссертации, начиналась семейная жизнь...Как я тогда не сломался Ума не приложу! По- могли, конечно, обстоятельства - о чем я уже рассказывал и, может больше всего, друзья - Саша и Нина Куликовские, которые ту страшную зиму прожили со мной на Сходне. И, они (может быть только они) по-настоящему, были рядом со мной. Тогда, неожиданно была арестована моя мачеха, которая проработав более четверти века учительницей сходненской школы, уже вышла на пенсию. Тогда-то и произошла, действительно ка- тастрофа. И не только для нее, но и для меня. Я должен был поставить крест на своей научной деятельности, на своей специ- альности. Искать какие-то иные формы работы, существования, наконец. Меня мгновенно лишили допуска к секретной работе, а, тем самым и к моей диссертации, которая так и канула в Лету - через пять лет я защищал, уже совершенно другую работу. Моя первая докторская диссертация, была связана с теорией управля- емых ракетных снарядов, важной и очень закрытой темой. И тут же, как только я был лишен допуска, меня прогнали с работы. В моей трудовой книжке появился штамп - уволен по сок- ращению штатов. Но в те годы, когда всюду нехватало людей, та- кой штамп означал только одно - уволен, как не заслуживающий доверия, то есть как родственник репрессированного и кандидат в арестанты. Я пробовал устроится в разные места. В отделах кадров сидели тогда обычно бывшие фронтовики. И видя мой ки- тель без погон и три ордена и серию медалей, которые, я носил, как и все, которые в то время еще донашивали старые гимнастер- ки и кители, начинали разговор доброжелательно, с явным жела- нием помочь. Но как только обнаруживался штамп в трудовой книжке, лица сразу каменели и стандартный ответ Извините, но... Деньги стремительно кончались. Оставались те, которые я сумел отложить на первый гражданский костюм. Я собирался его купить сразу после войны. Но и с ними мне скоро пришлост расстаться. А нужный мне костюм я купил лишь через несколько лет, уже работая в Ростове накануне докторской защиты. Стал реальным вопрос - как выжить Теперь уже вдвоем - моя жена была еще студенткой Энергетического института. Итак, что делать Меня выручил случай, о котором я уже рассказал. Мне предложили занять должность, исполняющего обя- занности доцента кафедры теоретической механики Ростовского Университета. И это несмотря на штамп, о котором я заранее рассказал ректору, профессору Белозерову. Вечно ему благода- рен! Ведь время было страшное и он рисковал. Вот и началась моя жизнь в Ростове на Дону - почти пять очень счастливых моих лет. Несмотря на многие, как говорят ма- тематики, технические трудности, жизнь очень скоро вошла в
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35