Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


* Доклад у М. В. Келдыша




страница3/35
Дата09.03.2018
Размер6.03 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
Оказалось, что он и был начальником главного управления университетов, т.е. тем человеком, к которому я собирался за- писаться на прием. Разговор сразу начался в добром ключе. - Рад, что меня помните, Григорий Иванович. - Ну, как же забыть Как зимняя сессия, так нет Моиссеева, то на соревнованиях, то на лыжном сборе. Ну, рассказывай - как воевал, до чего дослужился - До безработицы ... И я, поддавшись некоему импульсу, как на исповеди рассказал Григорию Ивановичу все, что со мной произошло. Двухшерстов был добрым и участливым человеком и студенты его любили. Это особенно чувствовалось в сравнении с другим замдекана, Ледяевым - сухим и неприветливым. Одно плохо - попи- вал Григорий Иванович. И изрядно. Через несколько лет, когда я уже стал профессором МФТИ, как то встретил его около памятника Пушкину. Он уже был под хмельком. - Моисеев здорово! - Григорий Иванович, зраствуйте. - Пойдем выпьем. - Не могу, Григорий Иванович, - меня ждет Алексей Андреевич Ляпунов. Завтра он улетает в Новосибирск. Нам надо о многом переговорить. - Ничего, подождет твой Ляпунов - вот тут рядом за углом. В те времена, в начале Тверского бульвара, в доме, кото- рый уже давно снесли,был кинотеатр Великий немой и маленькая, паршивенькая забегаловка, где можно было стоя нечто вкусить и основательно выпить. Мы подошли к стойке. Командовал Григорий Иванович: Два по сто, две кружки пива и вон тот бутербродик разрежте напополам. Вот такой был Григорий Иванович. После моего рассказа он задумался. Довольно долго молчал, задал мне пару вопросов. Потом внимательно посмотрел на меня, как бы что-то оценивая: Поезжай-ка ты, батенька, в Ростов. Там у меня посадили всю кафедру механики во главе с профессо- ром Коробовым. Некому лекции читать. Будешь читать гидродина- мику и общую механику. - Но ведь я же не механик - университет кончал по функци- ональному анализу у Меньшова. - Ну, знаешь ли Когда речь идет о голове, о шее не дума- ют. Завтра у меня будет ростовский ректор Белозеров. Я ему о тебе расскажу. Приходи завтра в полдвенадцатого и обо всем с ним договорись. И чтоб через неделю твоего и духа не было в Москве! Вот так я и уехал в Ростов-на-Дону, исполняющим обязан- ности доцента по кафедре теоретической механики местного уни- верситета. Туда же Двушерстов направил на такую же должность Иосифа Израилевича Воровича. Он также как и я защитил канди- датскую диссертацию в Академии им. Жуковского и, несколько по другой причине, тоже был безработный. И не только в этом наши судьбы оказались общими - также как и я, он однажды был избран действительным членом Академии Наук Советского Союза. Этот отъезд из Москвы сыграл решающую роль в моей жизни. И не только потому, что условия жизни в Ростове и работа в Университете, дали мне несколько лет спокойной работы, дали мне возможность во многое вдуматься и получить те знания, ко- торые затем составили основу моей профессиональной деятельнос- ти. Самое главное, как я теперь понимаю, было в другом. На несколько лет я исчез из поля зрения органив безопасности. Ес- ли бы я остался в Москве, то в любой момент, когда пришла бы очередная разнарядка на шпионов, как говорил Володя Кравчен- ко, я мог оказаться на крючке. И действительно, примерно через год или полтора после мо- его отъезда в Ростов, мной начали интересоваться районные ор- ганы безопасности. Как мне однажды стало известно, именно они организовали донос и дело моей мачехи. По рассказам соседей, ко мне приходили, и не раз, но дом был заперт, а соседи и на самом деле ничего обо мне не знали - я никому на Сходне не го- ворил о том куда я уехал. Конечно, найти меня было не трудно, но меня выручила обычная чиновная безалаберность. И нежелание делать хоть что-нибудь, что выходило за их прямую обязанность. И все же органы безопасности меня однажды нашли, но это было уже в конце 52-го года. Сегодня я уже точно знаю, что на меня в Ростове начали составлять досье. Я даже знаю кого и куда вызывали и о чем спрашивали. И счастлив тем, что могу с полной уверенностью сказать: не нашлось ни кого, кто написал, хоть что нибудь меня порочащее; даже среди тех, кого я не относил к числу своих друзей. Донос тогда, на грани 53-го года не вышел. А ведь вре- мя, под занавес эпохе, было страшное: били на отмаш и, преиму- щественно тех, кто защищал Родину. И от этого удара мне уда- лось уйти. Ну а в марте 53-го в бозе почил Иосиф, осенью вер- нулась из тайшетского лагеря моя мачеха и очередная страница жизни оказалась перевернутой. Итак, судьба, счастливые случаи, хранили меня в те труд- ные годы. А молодость брала свое: я жил, не очень отдавая се- бе отчет в том, что надо мной многие годы висел топор. Я этого не знал и не понимал. На мое счастье! Глава II. НЕСКОЛЬКО ПО-НАСТОЯЩЕМУ СЧАСТЛИВЫХ ЛЕТ ЗАВТРА БУДЕТ ДЕНЬ ОПЯТЬ Счастье - это очень субъективное понятие. Разумеется, у каждого бывают минуты или часы, когда у него рождается особая легкость, особая радостность восприятия жизни. Так бывает, когда человек чувствует себя очень здоровым, или когда он ощу- тил вдруг прелесть окружающей природы, когда его действиям со- путствовал неожиданный успех... Такое радостное ощущение меня охватывает всякий раз, когда спорится работа. Даже сейчас, когда я уже так немолод и не могу хвастаться здоровьем. Как это не грустно, такое радостное возбуждение с годами приходит ко мне все реже и реже. Но все-таки оно приходит и иногда, ложась спать, я и сейчас готов повторять слова детской песенки - завтра будет день опять. Тогда у меня возникает радостное ожидание завтра, которое обязательно настанет, ожи- дание созвучное оптимизму детского восприятия, которое так хо- рошо передается этой незамысловатой строчкой из детской песен- ки. Но сейчас я хочу рассказать немного о другом. У каждого человека бывали некоторые периоды жизни, которые он выделяет из других, считая их более счастливыми, которые он чаще вспо- минает. Особенно наедине с самим собой и особенно в тяжелые минуты, когда он стремиться в воспоминаниях о прошлом найти опору в настоящем. У меня было два таких счастливых времени, два отрезка жиэни, которые ничем не были омрачены - ни болез- нями, ни горем, ни арестами. Первый,- это несколько детских лет, когда наша семья жила на Сходне, еще в полном составе. Именно тогда я по настоящему пережил то, что принято называть счастливым детством, и прочувствовал то, что означает для че- ловека и, особенно, для ребенка настоящая семья. И эти воспо- минания для меня священны. Второй, когда после демобилизации, после ареста моей ма- чехи и крушения всех моих московских начинаний - о чем еще я буду рассказывать, вдруг все неожиданно сложилось: я получил настоящую, целиком захватившую меня работу в Ростовском уни- верситете. Тогда же у меня появилась собственная семья и роди- лась моя старшая дочка, вокруг которой вдруг закрутилась со- вершенно новая, наполненная очарованием жизнь. Эти периоды были очень разные. Но их объединяла одно: спокойная ритмичность жизни, спокойная благожелательность до- ма, возможность заниматься чем хочется и возможность много, много жить на природе. И все-таки главное, что было тогда - сердечность отношений. Но сначала о начале. 21-Й ГОД И ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ Я родился 23 августа 1917 года в Афанасьевском переулке в мансарде дома N 7. Сейчас это улица Мясковского, а нумерация домов идет в сторону обратную тому, как она шла в то предрево- люционное время. Но сам особнячок сохранился. Там даже есть ме- мориальная доска, правда не имеющая никакого отношения к моей семье. Крестили меня в церкви Николы в Хамовниках. Там же вен- чался и был крещен мой отец. Первые годы моей жизни были очень трудными для моих роди- телей. В 18-ом году отца уволили из Университета, где он тогда работал и семья осталась без всяких средств к существованию. Выручил один наш родственник, предложивший отцу работу в де- ревне. И вот мы - папа мама и я, которому тогда не исполнилось еще и года - уехали в Тверскую губерню, в деревню Городок, расположенную на берегу реки Молога, в семи киллометрах от большого и в прошлом богатого села Сундуки, недалеко от стан- ции Максатиха. Считалось, что отцу очень повезло: он получил место начальника небольшой конторы, которая заготовляла и сплавляла в Москву дрова. По рассказам отца, жили мы там очень скудно, но голода не испытывали. У отца была казенная лошадь, с которой он научился хорошо управляться. Она занимала большое место в нашей жизни и даже у меня остались о ней какие-то смутные воспоминания. Был огород, а зажиточный крестьянин, у которого контора арендовала дом, снабжал нас молоком. Труднее было с хлебом - своего в Тверской губернии всегда не хватало. Революция шумела где-то вдалеке. На берегу Мологи люди работали и старались выжить. Мы прожили там три, может быть самых трудных и голодных года нашей революции. Может быть и еще прожили бы некоторое время, но у меня должен был появиться брат и родители решили возвращаться в Москву. Если жизнь на Мологе оставила в памяти лишь какие-то ту- манные картинки, то обратную дорогу в Москву я помню уже очень хорошо. Путь от Максатихи до Москвы занял у нас целую неделю. Ехали мы в переполненном товарном вагоне, который, почему-то называли теляьчим. Нам повезло: мы все трое устроились на верхних нарах. Поезд регулярно останавливался - у паровоза кончались дрова. И мужчины с топорами и пилами шли в лес ру- бить новую порцию дров для паровоза. А сам паровоз вызывал у меня живейший интерес. Даже сейчас у меня перед глазами его высоченная труба. Видимо это был какой то допотопный локомо- тив, чудом сохранившийся где то на запасных путях. Мальчишек всегда привлекает техника. Я вспомнил эпизод с паровозом и рассказал о нем своей дочери, когда первым произнесенным сло- вом моего старшего внука неожиданно стало не слово мама или, в крайнем случае,папа, как бывает в нормальных семьях. Пер- вым сознательно изреченным звукосочетанием Алешки было слово кран, что повергло его родителей в некоторое смятение. Но все объяснялось очень просто: перед его окном шло строительст- во и подъемный кран видимо производил на него особое впечатле- ние. Не меньшее, чем на меня первобытный паровоз. Но вот однажды поезд все-таки пришел в Москву на Нико- лаевский вокзал - так в то время назывался Ленинградский вок- зал Октябрьской дороги. Была ли тогда уже ночь или поздний ве- чер, или ранее утро, я не знаю. Но помню - было темно. И сей- час я вижу огромную, пустынную Каланчевскую площадь и снег, который приходил сверху из ночной темноты. Отец куда то надолго ушел. Мы остались одни. Маме было очень трудно. Через пару месяцев должен был родиться брат. Я прижался к ее ногам и чувствовал как она плачет. Я думаю, что она даже не плакала, а слегка стонала. Ей было холодно и пло- хо. Раньше, когда ей бывало трудно она любила прижать меня к себе, тихо говоря, при этом:ох-охонюшки, трудно жить Аленушке на чужой сторонушке. Мою маму звали Еленой. Но вот появился отец и привез какие то санки. На эти сан- ки положили наш незатейливый скарб и водрузили меня. И начался длинный многочасовой путь по ночной Москве 21-го года. И сей- час у меня перед глазами эта ночная московская пустыня без единого огонька. Вместо тротуаров горы снега, а посредине улицы протоптанная дорожка. Мы, наконец, дошли до Афанасьевского переулка и того дома, в мансарде которого я родился. Он принадлежал Николаю Карлови- чу фон Мекк. Он был сыном знаменитой Надежды Филаретовны фон Мекк, столь много сделавшей для того, чтобы Чайковский был ли- шен материальных забот и мог посвятить свою жизнь музыке. На- дежда Филаретовна никогда не встречалась с великим русским композитором, но их опубликованная переписка сделалась своеоб- разной классикой. Николай Карлович более лет десяти тому назад удочерил мою маму, которая в одночасье сделалась круглой сиро- той. Он никогда не отличал ее от других своих дочерей. Более того, мне кажется, что моя мама была его самой любимой до- черью. Нас не ждали. Письмо, которое написала мама не дошло до дедуси, как звали в семье Николая Карловича. Весь дом вспо- лошился. Стали охать и ахать, говорить о том, как опасно хо- дить по Москве ночью и что-то еще, что говорят в таких случа- ях. Нагрев на буржуйке воду меня сразу посадили в ванну и ста- ли отмывать коросту грязи, накопившуюся за неделю путешествия в телячем вагоне. А потом чистая кровать и блаженный сон! Роды у моей мамы проходили тяжело и она заболела родовой горячкой, а через несколько месяцев скончалась от общего зара- жения крови. Еще во время ее болезни, к нам приехала мамина приятельница, вернее сослуживица - они вместе работали сестра- ми-милосердия в одном и том же санитарном поезде на галицийс- ком фронте. После кончины моей мамы она осталась в нашей семье , а вскоре вышла за отца замуж. Так у меня и моего брата Сер- гея появилась мачеха. Брат звал ее мамой. Она очень любила Сергея и была ему настоящей матерью - ведь и остался он у нее на руках всего лишь несколько месяцев от роду. А я так и не мог забыть как прижимался к маминой ноге, как она гладила меня по голове и приговаривала ох Никитка, ты мой Никитка. И никогда в жизни я не слышал больше, столько любви и ласки, сколько было в этих словах. И никогда не мог забыть как она мне тихо напевала на ухо ямщик лихой, он спал пол-ночи. А мачеха, при всей ее любви к отцу и брату, при всей ее способности к самопожертво- ванию, так никогда и не стала мне близким человеком. Нас всег- да что-то разделяло. Меня это очень огорчало. Но я ничего не мог с собой поделать. Сейчас мне очень грустно думать о том, что я ей не смог дать той сердечной теплоты, которая важнее всего для одиноких людей. Итак, о Сходне. СХОДНЯ Сходня - самое дорогое для меня место на Земле и время, там прожитое - самое счастливое в моей жизни, хотя трудностей и горестей в той сходненской жизни было больше чем, достаточно. Но, может быть, именно это сочетание и было тем дорогим, что жило о мне всю жизнь. Итак, гражданская война позади. Дальний Восток стал снова частью России. Это позволило моему деду вернуться в Москву. Сергей Васильевич Моисеев в 1915 году был назначен начальником дальневосточного железнодорожного округа. В него входили все русские железные дороги на восток от Читы, в том числе и зна- менитая КВЖД. Во время существования Дальневосточной республи- ки, дед был некоторое время ее министром железнодорожного транспорта (или путей сообщений - я точно не знаю, как называ- лась его должность). Во время же окупации Дальнего Востока он жил на каком то полустанке под Хабаровском, в старом брониро- ванном вагоне оставшимся от разбитого бронепоезда. Жил он там вместе с моей бабушкой и прабабушкой. Как уж он там пережил трудные времена окупации, я не знаю. Бед было, во всяком слу- чае не мало. Одним словом, он не эмигрировал, а японцы и белые его, вроде бы особенно и не трогали. Другими словами - он дож- дался окончания войны. В 22-м году, в том же вагоне, в котором он жил последние два, года Сергей Васильевич Моисеев приехал в Москву. В тот год мы уже поселились на Сходне. Тогда это был очень симпатичный пригородный поселок. Он возник еще во время строительства Николаевской (позднее Октябрьской) железной до- роги и в нем жили, главным образом, квалифицированные железно- дорожные рабочие и служащие разных рангов, но связанные преи- мущественно с железной дорогой. До революции там было построе- но и некоторое количество хороших и благоустроенных дач, при- надлежащих людям разного достатка. Была там и дача Гучкова. В ней, в мое время там размещалась школа, в которой мне предсто- яло учиться до 29-го года, когда она неожиданно згорела. В од- ной из таких дач мы и сняли несколько комнат. Наш поселок был примечателен во многих отношениях. Прежде всего большинство его улиц было мощеными, что тогда было от- нюдь не часто в подмосковных поселках. Его пересекали прямые улицы, которые тогда именовались проспектами - они и были проспекты. Многие из них выходили к чистой, пречистой и холод- ной речке Сходня - одной из источников радости сходненской ре- бятни. Кроме того, поселок был непьющий. В отличие от большой и грозной деревни - вечно пьяной Джунковки, которая начиналась прямо за Сходней, через овраг. Но самой главной особенностью нашего поселка был кооператив железнодорожников. Его организ- овали еще в 80-е годы прошлого столетия. Многие из железнодорожников - жителей поселка имели коров и другую скотину. Это и была основа кооператива. Он арендовал у волости покосы и имел магазин. Так он и назывался - железно- дорожная лавка. Кооператив торговал не только молоком, но и свежайшей сметаной и творогом, которые производили жены рабо- чих и служащих. Продавал он и мясо и овощи, выращиваемые чле- нами кооператива. Вся эта деятельность процветала и вносила важный вклад в благосостояние поселка. Кооператив успешно пе- режил и мировую войну и гражданскую. Пережил он и коллективи- зацию. Выстоял он и трудные годы Отечественной войны, хотя фронт был от него всего в трех киллометрах. В 50-е годы я еще сам ходил в кооперативную лавку за молочными продуктами для своих детей. Но кооператив не смог пережить реформы Хрущева. Коров уничтожили и весь поселок, тогда уже несколько тысяч жи- телей сел государству на шею: ему самостоятельно пришлось снабжать поселок молочными продуктами. Снабжение населения резко ухудшилось. Все подорожало. И вот однажды на запасных путях станции Сходня, в одном из тупичков появился вагон от бронепоезда, в котором приехал дед со своей семьей. Внутри вагона была настоящая квартира, такая в какой он жил последние два года - просто ее подцепили к поезду, который шел в Москву. Мое детское воображение пора- зила не только обстановка этой квартиры с хорошим писменным столом, кроватями, мягкими креслами, картинами на стенах - особое впечатление на меня произвел боченок с красной икрой, который также совершил далекое путешествие. Дед мне очень пон- равился - большой, сильный, лысый и усатый. На фронте я однаж- ды тоже было отпустил рыжие усы, они свисали, как у моих люби- мых запорожцев и в них застревала лапша, как и у деда. Мы с ним сразу сделались настоящими друзьями. С приездом деда начался самый спокойный и счастливый пе- риод моей жизни - 6-7 детских лет до расстрела дедуси - Нико- лая Карловича. Сергей Васильевич был приглашен с Дальнего Востока для работы в НКПС,е - народном комиссариате путей сообщения. Он получил крупное назначение: сделался членом коллегии наркомата и начальником финансово-контрольного комитета (Фи-Ка-Ка - как любил называть дед свой комитет) с хорошим окладом (жалованием - как говорил Сергей Васильевич) и разными прочими благами. Отец работал в том же здании наркомата у Красных Ворот старшим экономистом центрального управления внутренних водных путей. После трагичного разговора с Луначарским, о котором я еще расскажу, отец понял, что университетская, да и любая научная карьера для него закрыта раз и на всегда. Он очень переживал крушение своих научных замыслов и невозможность опубликовать свою диссертацию. Позднее, как я узнал уже в 60-х годах она была опубликована Иельским университетом на английском языке еще в самом начале 20-х годов. Об этом отец так и никогда не узнал. Русский же экземпляр диссертации был изъят во время обыска и, наверное, приобщен к делу. Мои попытки его разыскать не увенчались успехом. Постепенно отец, видимо, смирился со своей судьбой и на- чал снова активно работать на новом для себя поприще. На его столе появилось много книг по статистике и разные годовые от- четы. Он начал серьезно заниматься статистическим анализом речных грузопотоков, что стало его служебной обязанностью. Мне трудно судить о его успехах на экономическом поприще, но он время от времени печатал статьи в отраслевом журнале, которые, что было немаловажным, хорошо оплачивались. А один из извест- ных тогда специалистов, профессор Осадчий (в будущем член промпартии, из за которого, вероятнее всего, был арестован и погиб мой отец) написал отцу письмо со всякими похвалами и предложил вести совместную работу. Одним словом, очень скоро служебные дела и моего деда и отца сложились вполне благополучно. Семья обрела материальный достаток, причем такой, какой я уже не имел никогда, даже тог- да, когда меня избрали действительным членом Академии. Мы пос- троили собственный дом, в котором прошли мои детские и юно- шеские годы. Иван Бунин однажды сказал - сегодня трудно представить себе, какой умной и содержательной была наша жизнь. Нечто по- добное могу сказать и я: сегодня с удивлением вспоминаю, сколь размеренной, содержательной и умной была тогда жизнь моей семьи; в нашей суетной нелепой теперешней жизни невозможно се- бе представить, как люди могут жить спокойной рабочей жизнью без нервотрепок и стрессов. Весь тогдашний распорядок жизни был каким то душеоблагораживающим. Каждое утро мой отец и дед выходили из дома в 8 утра, шли не торопясь на станцию и ехали на работу (дед всегда говорил - на службу) одним и тем-же по- ездом 8 -15. Тогда по Октябрьской дороге ходили паровички. Но путь до Москвы занимал только 40 минут. Это быстрее, чем те- перь ходят электрички. За несколько минут до прихода поезда у первого вагона со- биралось несколько инженеров, едущих на работу в наркомат пу- тей сообщения. Все друг друга хорошо знали и здоровались назы- вая по имени и отчеству. Их провожать обязательно приходил на- чальник станции. Это был железнодорожный служащий старой про- бы. Он всегда был в красной фуражке, хотя в другое время, не на станции носил обычную железнодорожную фуражку с инженерным значком. Так повелось со времен Николая Первого, когда еще строили дорогу - начальствующее лица всегда должны были быть в красной фуражке, чтобы их было видно из далека.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35