Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


* Доклад у М. В. Келдыша




страница2/35
Дата09.03.2018
Размер6.03 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
И бруствер снегом занесен, И танк, как белая громада На минном поле, заснежен Разрыв последнего снаряда. И снова в мире тишина. Светла прекрасна и ясна Улыбка зимнего рассвета. Особняк был первым и, может быть единственным человеком, которому я прочитал эти стихи. Он слушал внимательно и, как мне казалось вполне искренне сказал мне какие то добрые слова. И я внутренне доверял ему. Особенно после того вечера, когда капитан, старший лейтенант и старшина под американскую свиную тушенку выпили хорошую дозу казенного спирта. У меня начали складываться с особняком отношения похожие на дружеские. И я даже говорил моему закадычному другу, отличному летчику и доб- рому смелому человеку, тогда еще старшему лейтенанту Володе Кравченко - вот и особняки бываю людьми. Но Володя относился к нему совсем по-другому и не раз говорил мне: не может нор- мальный парень залезть в шкуру особняка. Вот потребуют от него процента раскрываемости шпионов и продаст он тебя за милую ду- шу. И я, под воздействием таких слов, все-таки, немного осте- регался моего неожиданного друга-особняка далеко не выкладывая ему все то, о чем хотелось поговорить. И, как оказалось - совсем не зря! А история была, и в самом деле, нестандартная. Наш полк в 44 году стал получать трофейные авиабомбы. В отличие от наших, они требовали боковых взрывателей (немцы ис- пользовали электрические взрыватели без ветрянок. У нас их не было - мы должны были использовать механические взрыватели). У таких взрывателей ось ветряннки должна была быть перпендику- лярной боковой поверхности бомбы. Подобные взрыватели исполь- зовались в русской армии в первую мировую войну - это, так на- зываемые, взрыватели Орановского. На наше счастье, оказалось, что на военных складах, еще со времен самолета Илья Муромец, сохранилось довольно много таких взрывателей и они начали пос- тупать в полки. Но с использованием взрывателей Орановского дело гладко не пошло. Очень часто сброшенные авиабомбы, по не- известной причине просто не взрывались, хотя сами взрыватели были безусловно исправными. Начальство заволновалось и начало издавать грозные прика- зы, в которых вина за отказы, само собой разумеется, приписы- валась стрелочникам. В приказах приводились одни и теже аргу- менты: небрежность в подготовке авиационного оружия, нарушение инструкций по эксплоатации. На бедных оружейников сыпались довольно жесткие наказания. Особенно неиствовал мой непосредс- твенный начальник - главный инженер по вооружению 15-ой воз- душной армии полковник Тронза - педантичный жестокий латыш, из тех которые делали русскую революцию в 17-ом году. И вот он добрался и до нас. Прилетел однажды в полк на У-2 вместе со своим механиком. Демонстративно при всех снарядил несколько бомб, взлетел на том же У-2 и сбросил их на ближайшем болоте. Все бомбы взорвались! Тронза публично обвинил меня в предательстве рабо- че-крестьянского государства (не родины, а государства!), отс- транил от должности и приказал отдать под суд. Одновременно он сказал, что уже давно собирался прислать нового инженера пол- ка. Каждый знал, чем мне грозит происшедшее: по существу это был смертный приговор. Я ничего не мог понять - мы, готовя бомбы, делали все то- же самое, ни на иоту не отступаясь от того, что делал нагря- нувший полковник и его механик. Но у нас бомбы почему-то не взрывались! И в мучительном поиске решения, от которого зави- села моя жизнь, неожиданная помощь пришла от Елисеева: решение мне было подсказано. Он сидел в другом конце избы и мрачно смотрел на улицу. Неожиданно он повернулся ко мне с каким то просветленным лицом: товарищ капитан, может все потому, что он бомбил с У-2 И меня осенило. Скорость наших самолетов была в 5 раз больше скорости знаменитого кукурузника. Значит сопротивление воздуха лопастям ветрянки взрывателя будет больше в 25 раз. Значит нагрузка на ветрянку станет больше тоже в 25 раз. Да такая сила просто согнет ось ветрянки, она ее заклинит. Ветрянка не вывернется и взрыватель не взведется. Вот и все! Надо только уменьшить наг- рузку на лопасти ветрянки. А для этого достаточно кусачками откусить все ее лопасти, кроме двух симметричных. Для того, чтобы это понять не надо было быть инженером. Позднее за эту догадку меня публично поблагодарит - нет, не полковник Тронза, с ним никогда больше судьба меня не све- дет, а сам командующий армией генерал-лейтенант Науменко. Предложенный способ откусывания лишних лопастей станет широ- ко использоваться и в других полках, а сбрасываемые бомбы пе- рестанут не взрываться. Но это произойдет несколько позже, а тогда Тогда я без оглядки побежал к командиру полка. Он сразу все понял, крепко выругался, вспомнив и меня и Тронзу и наших родителей. Мы мгновенно поехали на летное поле. Я сам погото- вил бомбы, дрожащими от волнения руками откусил лишние лопасти и самолет командира ушел в воздух. И на том же болоте взорва- лись все шесть бомб! Когда командир выходил из самолета, неожиданно появился Тронза. Он уже собирался улетать из полка, когда услышал взры- вы. Раздался грозный рык: Подполковник, кто разрешил Я же отстранил капитана Моисеева. Вы за это ответите! И т.д. и в том же духе - Но все это уже не имело никакого значения! Так вот - мой особняк описал в своем доносе всю эту исто- рию, конечно, без финала, без упомянания о благодарности ко- мандарма. Он так же, как и полковник Тронза называл меня преда- телем Родины и предлагал незамедлительно арестовать. Но на его рапорте кто-то размашисто и неразборчиво что то написал, а за непонятными словами стояло отложить или подождать и не ме- нее неразборчивая подпись. Так этот донос и оказался в моем досье. Ну, а на Лубянке, на всякий случай, меня решили не до- пускать до секретной работы. Когда весной 46 года я уезжал из действующей армии, где я уже исполнял обязанности инженера авиационной дивизии, особ- няк, который тоже поднялся в чинах, пришел меня провожать. Он меня облобызал (я тогда и не знал, что это поцелуй Иуды!) и пожелал всяких благ. Эпизод, о котором я рассказал мог легко стоить мне жизни, а искалечил бы ее наверняка. Если бы - если бы не подсказка колхозного шофера старшины Елисеева, если бы не лень или нерадивость кого то из начальников моего особня- ка...А, может быть, как это говорил капитан Кравченко, - в ди- визионную СМЕРШ не поступило нужной разнарядки на выявление предателей Родины или старая разнарядка была уже выполнена и донос отложили в запас! Ну, а Ивану Федоровичу Петрову, когда он понял в чем суть дела, не потребовалось больших усилий, чтобы все поставить на свое место: Сталин уже умер, Берия был расстрелян и приближал- ся ХХ съезд партии. Обстановка изменилась коренным образом. Я благополучно получил первую, то есть высшую форму допуска к секретной работе и даже больше того - у меня никогда не возни- кало трудностей с совмещением полетов на полигон и командиров- ками за границу. БЕГСТВО, ОБЕРНУВШЕЕСЯ ПОБЕДОЙ Но последняя из историй, которая могла полностью исковер- кать мою жизнь произошла уже на грани 50-х годов. Моя мачеха, которая уже более четверти века работала учи- тельницей младших классов сходненской школы, неожиданно была арестована по статье 58, как активный участник группы, гото- вившей, не больше ни меньше, как вооружкнное восстание. Ее осудили на 10 лет и отправили в лагерь около города Тайшет. В общем история весьма заурядная для тех времен. Для меня лич- но она имела весьма тягостные последствия и могла бы обернуть- ся настоящей трагедией, если бы.... если бы снова не счастли- вый случай. Но, обо всем по порядку. После демобилизации, в конце 48 года я стал работать сра- зу в двух местах. Моя основная работа проходила в НИИ-2 Минис- терства авиационной промышленности, где меня назначили одним из теоретиков в группу Диллона - главного конструктора ави- ционных реактивных торпед. Несмотря на то, что Диллон болел чахоткой и физически был очень слаб, работал он удивительно много и всегда был полон разнообразных идей и начинаний. О его изобретательности ходили легенды - проживи он подольше, появи- лось бы много технических новинок. Я оказался в одной группе с моим университетским сокашни- ком, с моим большим другом Юрием Борисовичем Гермейером. Мы познакомились и подружились еше в десятом классе, в математи- ческом кружке, который вел в Стекловском институте И.М.Гель- фанд, тогда доцент МГУ. Уже в студенческие годы мы жили с Юрой в одной комнате в общежитии на Стромынке, мы кончали мехмат МГУ по одной и той же кафкдре теории функций и функционального анализа под руководством одного и того же профессора Д.Е.Мень- шова. И вся наша жизнь, в конечном счете, прошла рядом. Позд- нее, когда я стал работать в Академии Наук, я перетащил Герме- йера в Вычислительный Центр, где он организовал отдел исследования операций, а на факультете прикладной математики создал кафедру с тем же названием, вероятно, одну из самых ин- тересных кафедр этого факультета. Ну, а тогда, в 48 году Гермейер не был на фронте. Как человека, носящего немецкую фамилию, его вообще не призывали в армию, а, хотя мать у него и была русской, его должны были от- править на спецпоселение, как всех лиц немецкой национальнос- ти. Для начала он оказался а Сталинграде, где его взяли рабо- тать на завод. Во время наступления немцев на Сталинрград, в той суете и неразберихе, которая предшествовала героической Сталинградской эпопее, Юру кто-то зачем-то послал в Москву. А возвращаться обратно было уже некуда. И ему предложили рабо- тать в одном из секретнейших КБ в Москве - там, где создава- лись первые Катюши. Вот так мы с Юрой оказались снова в од- ной комнате, теперь уже не в общежитии, а в НИИ -2. Он зани- мался проблемами эффективности, а я динамики и балистики одних и тех - же авиационных торпед. Работал наш отдел с увлечением, это был общий настрой послевоенных лет. Работа шла быстро и очень успешно. Начальни- ком института был тогда генерал-майор П.Я.Залесский - хороший инженер, плохой математик и, как всякий одессит, очень остро- умный человек. Когда ему надо было участвовать в каких либо совещаниях, где предстояло обсуждать результаты каких либо сложных расчетов, Павел Яковлевич брал меня с собой. И публич- но именовал меня ученый еврей при губернаторе, хотя и евреем и губернатором был он сам. Короче - работа в институте была не только успешной и интересной, но и вся атмосфера была очень доброжелательной и творческой - как теперь любят говорить. И мы очень быстро продвигались вперед и наш отдел и весь инсти- тут были на подъеме. Исследовательскую работу я совмещал с преподолвательской. Она была не менее увлекательной и приятной. Я был принят на работу в качестве исполняющего обязанности доцента на кафедру ракетной техники в в один из лучших технических ВУЗ,ов страны - в МВТУ, которое еще в далеком XIX веке окончил мой дед и, к которому еще с детства я привых относится в великим почтением. Кафедру возглавлял профессор Победоносцев Юрий Александрович. Личность легендарная. Прежде всего, он был одним из очень немногих отцов со- ветской ракетной техники, избежавших тюрьмы во время разгрома, который учинил Сталин незадолго до войны всей нашей ракетной технике, которую долго пестовал расстрелянный Тухачевский. Юрий Александрович мне говорил, что он в течение двух лет каж- дую ночь ожидал ареста. И, хотя так же, как и И.Ф.Петров, он не мог бы найти для этого сколько-нибудь разумных оснований, сумка со всем необходимым для арестанта вседа была наготове возле его постели. Главным своим научным достижением он считал изобретение таких флегматизированных порохов, скорость горения которых бы- ла постоянна в очень широком диапазоне природных условий (тем- пературы, влажности). Собственно это и определило успех наших Катюш, грозного оружия Отечественной войны. Юрий Александро- вич справедливо полагал, что его основательно обобрал Кости- ков, сумевший присвоить себе все лавры изобретателя катюш. В 49 году профессор Победоносцев был в зените своей карь- еры. Он был главным инжерером, т.е. фактическим научным руководителем знаменитого НИИ-88, в одном из конструкторских бюро которого начинал тогда работать, еще не реабилитированный С.П.Королев. Юрий Александрович в канун пятидесятых годов был не только руководителем НИИ-88, но и реальным руководителем складывающегося коллектива инженеров и ученых, который за стремительно короткое время создал основы современной косми- ческой науки и техники. В те годы он создал в МВТУ кафедру реактивной техники - позднее ею в течение многих десятилетий заведовал профессор Феодосьев. Победоносцев собрал на кафедре очень интересный коллектив людей, казалось бы совершенно несовместимых между собой. На кафедре в качестве доцента без степени работал буду- щий Главный Конструктор ракетной и космической техники - Сер- гей Повлович Королев, превосходно читал лекции молодой профес- сор Челомей, работал мрачноватый и нелюбезный будущий академик Бармин и многие другие, которым страна обязана созданием своей ракетной техники. Позднее они все разошлись по собственным квртирам, но в конце сороковых годов все еще были вместе. Ну, а сам Победоносцев в те годы уже был, к сожалению, на излете. Его все меньше и меньше интересовала наука и мысли его больше были в семье , в саду, который он очень любил. Лекции Юрий Александрович читал небрежно, не особенно к ним готовясь, часто поручая их молодым преподователям. Так мне он порой по- ручал лекции по горению порохов, в чем я очень плохо разбирал- ся. Текущими делами кафедры он также не очень интересовался. Однажды, в комнате, где проходили заседания кафедры я повесил лозунг братцы, ударим палец о палец!. Юрий Александрович был человеком добрым и не лишенным чувства юмора и он искренне посмеялся, увидев лозунг и попросил его сохранить. Надо заме- тить, что наш коллектив был подобран так, что на кафедре все крутилось по заведенному, а учебный процесс катился по нака- танным рельсам, несмотря даже на то, что Юрий Александрович порой даже не приходил на заседания кафедры, а руководил ими по телефону! Но неожиданный выговор я все-таки получил... от секретаря парткома МВТУ, но не за работу, и даже не за шуточ- ный текст плаката, а за то, что я повесил плакат не согласовав его текст в парткоме. То есть за отсебятину. Однажды в преподовательской столовой за обедом я начал что-то с энузиазмом рассказывать Юрию Александровичу. Речь шла о какой то особенности управления, какой то ракетной системой. Он вежливо слушал меня, а затем вдруг перебил: - Никита, а Вы ведь тоже живете за городом - Да, на Сходне. Он живо повернулся ко мне, лицо его помолодело и он с во- одушевлением стал говорить: знаете, у меня вот такая маленькая яблонька - он протянул руку над полом, показывая какая она у него маленькая, - а приносит вот такие яблоки - и он показал двумя ладонями некий объем, равный небольшому арбузу. В этом эпизоде он был весь - наш добрый, умный завкафедрой. Если он воодушевлялся, то мог свернуть горы. Но только если.... Мне на кафедре был поручен первый в жизни самостоятельный курс: динамика управляемых снарядов и ракет. Он был целиком разработан мной. Я думаю, что это вообще был первый подобный курс, прочитанный в высших учебных заведениях страны. Он шел с грифом совершенно секретно и его рукопись я держал в своем сейфе в НИИ-2. Мой тамошний начальник Диллон ее не раз смотрел и настаивал на том, чтобы я ее представил в качестве своей докторской диссертации. Что я и предполагал сделать в самом ближайшем будущем. Победоносцев тоже поощрял эту работу, ценил ее и часто брал меня с собой на семинары в Подлипки в НИИ-88, где тогда и рождались проекты будущих ракетных систем и закла- дывались основы ракетной науки. Таким образом в моей научной деятельности все складыва- лось как нельзя лучше. Каждый день я понимал что то новое. Перспективы казались бесграничными. И было еще одно, для меня очень важное. Я видел интерес к своей работе. Чувствовал ее нужность. Это создавало ощущение того, что моя работа не прос- то удовлетворение собственного любопытства, что она нужна. Нужна моим товарищам, нужна моей стране, которая только-что вышла из труднейшего испытания. Я никогда никому не говорил об этих чувствах, но для меня они были очень важной внутренней опорой. Я не знаю - всем ли такое чувство было тогда свойс- твенно, но мне было бы без него жить невыносимо. Самыми мрач- ными периодами моей жизни были те, когда у меня возникало убеждение, что моя работа не находит потребителя. И, хотя в своей жизни, мне приходилось много работать в стол, но я так и не научился это делать. Вот почему, с началом горбачевской перестройки, когда государство и страна начали терять интерес к научным исследованиям, я стал тратить время на различную публицистику, хотя наблюдая за усилиями дессиденствующей ин- теллигенции, понимал сколь бессмыслена, в наших условиях, та- кая деятельность. Но все-таки мои писания печатали, их читали, чего нельзя было сказать о научной продукции. Но все это было позднее, а в 49-м году я жил в радостном возбуждении, которое вызывала моя работа. Итак, моя исследовательская деятельность хорошо спорилась и я быстро входил в число, если и не ведущих, то заметных исс- ледователей-теоретиков в области ракетной техники, что не мог- ло не давать удовлетворения. Я читал интересный и новый пред- мет в одном из самых престжных инженерных высших учебных заведений. Мои лекции пользовались успехом не только у студен- тов. Их приходили слушать и сотрудники различных НИИ и КБ. И вдруг крах! Крах всему. Арестовывают мою мачеху. Я сна- чала даже не оценил масштабы личной катастрофы: мне было бес- конечно жалко невинного пожилого человека, прожившего трудную и горькую жизнь, так мало видевшего хорошего на своем веку. И случившееся не очень связывал с собственной судьбой, наивно считая себя достаточно защищенным и своей квалификацией и службой в действующей армии, и вполне почетным набором боевых орденов... Но очень скоро я почувствовал и на себе всю тяжесть происшедшего. Когда однажды я пришел на работу в НИИ-2, то в проходной мне сказали, что мой пропуск анулирован, а в отделе кадров мне объявили, что я уволен по сокращению штатов. Генерал Залесский принять меня отказался. Нечто похожее случилось и в МВТУ. Правда там народ был повежливее: мне объяснили, что я лишен допуска к секретной работе и исполнять обязанности доцента на закрытой кафедре не имею больше права. Мне предложили работать ассистентом на кафедре математики или физики, но только на по- часовой оплате. Т. е. за даром. Расставание с Юрием Александ- ровичем было грустным. Оне был искренне огорчен происшедшим, проводил меня до метро. Давал разные нелепые советы - я пони- мал, что ничего другого он мне сказать не мог. Мы встретились с ним снова лишь в 60-ом году на конференции в Баку. Он был уже на пенсии. В номере гостинницы мы выпили бутылку красного вина, ели виноград и разговаривали о прошлом. Нам обоим было очень приятно это свидание через 10 лет. А в 49-ом я очутился не просто на улице, но даже без пра- ва работать по специальности; каких либо перспектив в возмож- ности заняться научной деятельностью у меня, казалось бы не было совсем. Рукопись докторской диссертации осталась в сейфе - я ее никогда больше не видел. Однажды мне кто-то сказали, что ее все-таки как-то использовали. Но это было уже в другой жизни и меня не интересовало. Месяц, а может быть и больше я ходил как опущенный в во- ду. На работу меня никто никуда не брал. Сначала говорили весьма любезно, но как только видели штамп в моей трудовой книжке, всякие переговоры прекращались. Я как-то жил, пока ос- тавались какие-то деньги. Большинство друзей меня стали сторо- ниться. И постепенно меня начала охватывать настоящая паника - дело теперь шло уже не о научной карьере, а о жизни. Все про- исходившее было куда страшнее того, что я испытывал на фронте. И снова меня спас случай - невероятное стечение благоприятных обстоятельств. Один из моих друзей по альпинизму и товарищей по службе в Академии имени Жуковского, один из немногих, которые тогда, зимой 50-го меня не сторонились был Александр Александрович Куликовский. Тогда, будучи в майорском чине, он преподавл ра- диотехнику в Академии. В ночь ареста моей мачехи, Саша со своей женой Ниной были у меня дома на Сходне. И после ареста они остались жить со мной. И всю эту зиму мы так и прожили втроем на старой сход- ненской даче. И вот однажды, когда я, после очередного дня бесплодных поисков работы, вернулся из Москвы в совершенно по- давленном состоянии, Саша мне сказал:Знаешь, Никита, уез- жай-ка ты куда-нибудь по добру по здорову. Да подальше. При- дется тебе, пока не поздно, послать Москву к чертовой мате- ри.- Вот так и сказал! Но куда ехать Кто я Что я умею делать - Несостоявшийся математик, инженер по вооруэжению самолетов, выгнанный с рабо- ты, как неблагонадежный элемент. Может и правда, меня возьмут где нибудь в провинциальном вузе: учители математики всюду, наверное, нужны И вот утром следующего дня я и поехал в Министерство Выс- шего образования в Главное управление университетов, мало представляя себе, что шел навстречу судьбе. И она подстроила мне неожиданную встечу. В коридоре я столкнулся с бывшим за- местителем декана механико-математического факультета МГУ про- фессором Двушерстовым Григорием Ивановичем. Он меня увидел и узнал. - Моиссев Так значит жив - вопрос типичный для после- военного времени, когда с радостью встречали каждого вер- нувшегося с фронта домой. Как видите. Повоевал, значит - Он с уважением потрогал мои ордена на кителе без погон - мы все бывшие фронтовики донашивали тогда свою старую офицерскую форму, ибо костюмы стоили в 50-м году баснословно дорого. А ордена на кителе носить было тоже принято. Ну, что-ж, пошли поговорим.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35