Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


* Доклад у М. В. Келдыша




страница14/35
Дата09.03.2018
Размер6.03 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35
качестве премии в университете, я купил немецкую пищущую ма- шинку Зрика и первый в жизни цивильный костюм. Как измени- лась за эти годы жизнь - сейчас, всего того, что я получаю, как действительный член Российской Академии наук вряд ли дос- таточно, чтобы купить и пол костюма. Ну а машинка (или компь- ютер) живут вообще в неком зазеркалье. Что же сказать о доцен- тах Но ведь у них нет и старых кителей! Я СТАНОВЛЮСЬ ДОКТОРОМ ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК Примерно через год с небольшим, после памятного разговора с Иваном Матвеевичем Виноградовым, в Ученом Совете Стекловско- го института состоялась защита моей докторской диссертации. В начале 50-х годов они были довольно редким явлением и потому, на моей защите присутствовал весь синклит тогдашней Стекловки - все ее знаменитости. На первом ряду сидел академик Лаврентьев и, как ни странно, слушал внимательно. Это обстоя- тельство сыграло, в дальнейшем, немаловажную роль в моей судь- бе. Пришел и Келдыш, как член Совета. Он сел рядом с Седовым в одном из последних рядов. Они оба мало слушали и о чем-то оживленно говорили. Судя по их веселым лицам они говорили о дамах. Тема более чем непредосудительная, особенно на Ученом Совете, особенно, когда мужики в самом соку и тем более уже академики: Келдышу было тогда 43 или 44, а Седов двумя годами старше. Самое время говорить о дамах! Позже воспоминания уже не будут столь радостными. Я был в меру лаконичен. Говорил минут 20, не больше. Я думаю, что Совет это оценил. Оппоненты были весьма солидными - академики Соболев, Векуа и будущий академик Ишлинский. С Собо- левым произошел забавный эпизод. Он прочел короткий положи- тельный отзыв, а потом в самом конце вдруг засомневался в справедливости основной теоремы - той самой, из за которой он меня привел за ручку к самому Виноградову. Завязался спор, в котором я не участвовал, поскольку за меня яростно вступился Векуа. С характерным кавказским акцентом он начал: Ну как же Сережа... и т.д. Ни Келдыш, ни Седов на этот спор не прореа- гировали и даже его не заметили. Видимо они были целиком в об- ласти приятных воспоминаний или еще более приятных перспектив. Я бы с удовольствием поменялся бы с ними местами. Ишлинский, в своем отзыве, говорил что-то об аналогиях с колеблющимися маятниками - красиво, но как мне казалось, не очень по существу. Но оппоненту дозволяется говорить, что душе угодно, ведь не он же защищает диссертацию!. А у меня с Иш- линским были особые и очень добрые отношения. Прежде всего, Александр Юлиевич был тем ассистентом, который вел в моей учебной группе упражнения по теоретической механике на третьем курсе мехмата. И надо сказать, что вел он их отлично. Я бы да- же сказал - сверхотлично. И, как это не странно, механике он нас научил. Я это понял, когда сам начал преподавать теорети- ческую механику. Даже годы службы в армии не полностью очисти- ли мою голову от тех приемов решения задач, которые нам де- монстрировал Ишлинский. Но было и еще одно поприще совместной деятельности - во- лейбол. Я играл за первую команду факультета, а Ишлинский, ка- жется за третью. И, что греха таить, в наши студенческие годы я посматривал на нашего любимого преподавателя, чуть-чуть с высока - всего лишь третья команда. Артем Григорьянц - основ- ной нападающий первой команды представлялся мне фигурой куда более значительной, чем талантливый кандидат нук, но играющий за ...третью команду. Одним словом все окончилось благополучно и доктором я стал единогласно. Затем был банкет в ресторане на Петровских линиях. Из ве- ликих пришел один Седов. Там-то он мне и поведал, что диссер- тацию мою и не читал. Вот почему он и удивился: И почему эти математики Вас так хвалили. И тоже похвалил и поздравил. Мне показалось, что вполне искренне и с симпатией. Наши научные дороги потом как то разошлись. Но добрые отношения сохранились на всю жизнь - он следил за моей научной карьерой и не раз оказывал мне знаки внимания. Где мог, я тоже старался его поддерживать. На радостях я тогда основательно надрался. Но не настоль- ко, чтобы не заметить, что две или три бутылки с шампанским, так и остались неоткрытыми. Утром я их обнаружил у себя в портфеле и мы с тестем, вместо утреннего кофе продолжали праздновать защиту. Замена утреннего кофе на шампанское, тем более если оно уже куплено, вряд ли кем либо может осужджать- ся. И тем более мне показалось неуместным возражение, правда довольно робкое, моей уважаемой тещи. У меня в ту пору было много друзей и празднование закончилось лишь тогда, когда в кармане осталось лишь ровно столько, чтобы не умереть с голоду по дороге в Ростов. Мое утверждение в докторской степени состоялось, даже по тем временам, молниеносно: через два месяца я получил диплом доктора физико-математических наук. И все благодаря тому, что академик Лаврентьев сидел в первом ряду во время моей публич- ной защиты, слушал и задавал вопросы. Именно он и был назначен моим черным оппонентом. Докторские диссертации тогда были еще в редкость и их рецензировать приглашали маститых ученых. Ког- да Михаил Алексеевич пришел на заседание экспертной комиссии, то он даже не стал читать работу. Сказав, что он был на Ученом Совете, тут же написал короткий и положительный отзыв. Но ско- ро его присутствие на моей защите сыграло значительно более важную роль. Вернувшись в Ростов, я стал исполнять обязанности заведу- ющего кафедрой вместо доцента Никитина. Однако, уже через нес- колько месяцев я навсегда распрощался с милым моему сердцу Ростовом и уехал в Москву, хотя до этого я и не помышлял расс- таваться с Ростовским Университетом. Причин было много. Прежде всего меня обидел новый ректор член-корреспондент Академии На- ук Олекин О.А. Сначала, я действительно обиделся, а потом по- нял, что действия ректора просто следствия его серости. Но, тем не менее, прямой повод для отъезда был дан именно этим ин- цидентом. А суть его была вот в чем. Весной должен был состоятся конкурс на замещение вакант- ной должности заведующего кафедрой, обязанности которого я ис- полнял. И в объявлении было указано звание - доцент. Это значило, что, заняв эту должность, я не имею права претендо- вать на звание профессора. Я пошел к ректору и поросил изме- нить штатное звание на профессорское, поскольку я был уже ут- вержденным доктором наук и, естественно, хотел стать и профес- сором. Однако ректор сказал, что механика это не математика или физика, а университет не политехнический институт и доцен- та для кафедры механики вполне достаточно! А тут я получил лестное предложение от самого академика Лаврентьева участвовать в конкурсе на замещение должности про- фессора на его кафедре теория взрыва в Московском Физи- ко-техническом институте. Шел уже 55-ый год, Сталин ушел в небытие, моя мачеха вер- нулась домой из Тайшетского лагеря и я снова оказался допущен- ным до закрытых работ, правда с несравнимо более низким уров- нем допуска, чем это было в НИИ-2 и МВТУ. Поэтому предложение Михаила Алексеевича работать на его кафедре было вполне умест- ным. Но самым приятным в этом предложении была просьба читать одновременно два курса - курс гидродинамики, к которому я уже привык и уже читал по-своему, а не по учебнику и курс теории функций комплексного переменного. Второй курс уже относился к компетенции кафедры математики. До меня этот дубль читали мно- гие знаменитые профессоры, в том числе, Лаврентьев и Седов. От такого предложения отказаться я не мог. Осенью я получил предложение стать еще и деканом аэроме- ханического факультета. О драматических обстоятельствах свя- занных с моим утверждением в этой должности я уже рассказывал. Итак, на 38-ом году жизни я достиг Олимпа. Издали мне казалось, что там живут боги с докторскими степенями и профес- сорскими званиями. И вот я оказался среди них. Среди докторов, но среди богов ли Это предстояло еще узнать! Глава YI.ОБ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ, ЕЕ СУДЬБЕ И ОТВЕТСТВЕННОСТИ СТАНОВЛЮСЬ ЛИ Я ИНТЕЛЛИГЕНТОМ Ощущение своей принадлежности к интеллигенции было одним из довольно ранних. Оно возникло задолго до того, как я стал задумываться о смысле этого слова. Поэднее я нередко сам себе задавал вопрос о том, в какой степени я имею право причислять себя к этой группе граждан. Именно граждан, ибо интеллигент не мог не быть гражданином. В том высоком смысле этого слова, по- нимании смысла этого слова, которое пришло к нам еще из антич- ного мира. В моем представлении, интеллигент - это не просто образованный гражданин, а человек обладающий еще, определенны- ми нравственными началами. Сначала я воспринимал себя, как члена своей семьи, как русского, сыном своего отца, внуком своего деда, с их восприя- тием России, русской культуры, прежде всего. И надо сказать, что то первоначальное представление об интеллигенции, об ин- теллигентности, которое я воспринял в детстве так и осталось со мной на всю жизнь, хотя многое коренным образом менялось в моих взглядах и восприятии действительности. Принадлежность к интеллигенции была моим первым проявле- нием социальности. Я на многое смотрел именно с позиции этой части русского общества и той трагедии русской интеллигенции, которая разворачивалась у меня на глазах. И по этой же причине я никогда не мог принять большевизм и сталинизм, хотя чуть ли не полвека был членом партии. Но зато я внутренне принимал со- циализм, мне всегда была глубоко симпатична его доктрина, так же как и доктрина христианства и я долго не видел иной альтер- нативы тому образу жизни, который описали Дикенс, Бальзак и другие великие, писавшие о капиталистическом обществе XIX ве- ка. На всю жизнь у меня осталась в памяти экскурсия в Иваново- Вознесенск - теперь просто Иваново, и посещение рабочих казарм с их подслеповатыми окнами, затхлым воздухом, двухэтажными на- рами в комнатах-пеналах, на которых ютились по две семьи. А ведь рядом были светлые виллы и выезды рысаков. Я никогда не мог отрешиться от того чувства глубочайшей несправедливости, которая лежит в основе капиталистического общества, забыть о том, что оно возникло из горя согнанных с земли миллионов разороенных крестьян, горя тех, кому было не- куда податься кроме фабрики. Мне всегда казалось, что мог быть и другой путь промышленного развития человечества. Даже оказавшись на Западе и увидев сколь жизнь там непо- хожа на стандарты капитализма, внушаемые нам книгами прошлого века и пропагандой, я не отрешился от своих симпатий. Я пола- гал, что социализм не может не быть привлекательным для поис- тине интеллигентного человека. Думаю так и сейчас, хотя пони- маю, что социализм - не более чем утопия. Но всегда существо- вали утопии, людям необходимы сказки! Пусть одной из них и ос- танется социализм. Через-чур тяжела была судьба моей семьи, да и сам я пере- жил немало, чтобы не видеть весь ужас окружавшей меня русской, советской действительности. Но я старался не связывать его с социализмом и много размышлял о том, как ее можно исправить. Самым страшным мне представлялась беспомощность человека перед лицом власти, ее монополизм, поднимавший наверх людей духовно ущербных, обладавших психологией люмпенов, которые из за свое- го интеллектуального и духовного убожества отказывают нации в возможности развернуться, раскрыть свои истинные спосбности, скованные разной сволочью, которая о людях и думать не способ- на. Но еще страшнее, как я сейчас понимаю, люмпен одетый в то- гу демократа. В своих обществоведческих взглядах я долгое время был весьма близок к марксизму, однако не связывал происходящее у нас в стране напрямую с реализацией идей марскизма, а полагал происходящее, случайной и крайне опасной флуктуацией. И только тогда, когда в 70-х годах я стал профессионально заниматься проблемами эволюции биосферы, теорией самоорганизации материи и универсальным эволюционизмом в самом широком смысле этого слова, я начал понимать, сколь были убоги наши многие предс- тавления, особенно марксистская философия истории с ее предс- тавлениями об упорядоченной чреде формаций. На мои взгляды повлиял один эпизод, в целом очень незна- чительный, но, как это часто бывает, повернувший мысли в другую сторону. В начале зимы 39-40-го года во время финской войны я был мобилизован в армию в качестве лыжника. Слава Богу, непосредс- твенно в боях мне не довелось участвовать, но месяца три я прожил на Севере Карелии и готовил группы лыжников. По вечерам в командирском бараке велись долгие и, наверное, очень смешные дискуссии. Замечу, что командиры этих лыжных групп были преи- мущественно мобилизованные студенты, то есть люди достаточно образованные. И вот однажды на полном серьезе обсуждался воп- рос - а почему же финны нам не сдаются Ведь мы же идем их ос- вобождать от ига капитализма! А кто то вспомнил Бабеля. В ка- ком то рассказе подобный вопрос задает красноармеец, во время войны с Польшей. Но на этого знатока литературы зашикали - к этому времени Бабель уже был расстрелян. Пришел комиссар наше- го батальона и кто то ему задал тот же вопрос о причинрах отсутствия классовой солидарности у финнов, добавив при этом -так что же лозунг пролетарии всех стран соединяйтесь, се- годня уже больше не работает Я не помню, что нам на это сказал комиссар. Вероятно неч- то невразумительное, потому что я долго лежа на нарах не мог уснуть, размышляя на эту же тему. Так что же, пролетарии не так уж хотят объединяться и классовая солидарность не такой уж магнит, который притягивает друг к другу людей одного класса, но разной национальности. И даже вставал крамольный вопрос - а может быть и вообще все не так, как нас тому учат В марте 40-го меня демобилизовали, но эпизод с финнами не прошел даром. Я стал постепенно понимать насколько жизнь сложнее любых кабинетных схем, какими бы логичными они не казались. И у меня понемногу стала складываться собственная система взглядов. Но и гораздо позднее, уже понимая, неизбежность расставания с ил- люзией социализма я не мог не испытывать чувства грусти, как в детстве при окончании хорошей и доброй сказки. Но представления об интеллигентности, усвоенные в раннем детстве не изменились. Они стали только наполняться новым со- держанием. И оно приводило меня постепенно к пониманию ее ос- обой роли в общественном развитии и смысле словосочетания от- ветственность интеллигенции. Тема интеллигенции и эволюция моих обществоведческих взглядов были у меня неразрывно связаны между собой. Начало ревизии своих воззрений, может быть более точно - начало их формирования, я связываю с одной книгой Карла Каутского, того самого, кого Ленин называл ренегатом. В 1909-ом году в Петер- бурге была издана на русском языке его работа:Античный мир, иудейство и христианство. В ней подробно описывается посте- пенное перерождение коммунизма первых христианских общин в деспотическую иерархию католической церкви с ее безапеляцион- ностью канона и кострами инквизиции. И кончает Каутский свою книгу вопросом - не разовьет ли современный коммунизм такую же диалектику, как и христианский, превратившись однажды в неко- торый новый организм эксплуатации и господства Умным челове- ком был этот ренегат! Может быть существуют некие законы эволюции организации подобные законам биосоциальным. Ведь еще Цицерон писал о том, что монархия неизбежно вырождается в деспотию, аристократия в плутократию, а демократия в хаос. Но с другой стороны, ведь биосоциальным законам человечество смогло противопоставть нравственность, право, законы государства и ограничило, тем самым их эффективность. Может быть и здесь ум и таланты тех, кто способен заглядывать вперед, смогут преодолеть это неиз- бежное вырождение Вот так у меня постепенно и возникло предс- тавление об ответственности тех, кого хочется назвать впередс- мотрящими, кто обладает нужными знаниями, кто способен не за- мыкаться в свою скорлупу, для кого слово сочетание нравствен- ные начала не пустой звук, одним словом - интеллигенции. Через несколько лет во Франции я прочел книгу Хайека:До- рога к рабству. Она тоже произвела на меня большое впечатле- ние и заставила о многом подумать. Но тогда я уже был значи- тельно более самостоятелен во взглядах. Далеко не все я мог у него принять, а кое что готов был и оспорить. Мне показалось, что Маркс и Хайек в чем то друг друга дополняют. Но об этом я скажу позднее. Таким образом, то представление об интеллигенции и интел- лигентности, которое у меня сформировалось не всегда соответс- вует общепринятому. Но именно сочетание гражданственности с нравственным началом и гуманистической системой обществовед- ческих суждений у меня и связывается с понятием интеллигент- ности. В гораздо большей степени, чем с понятием интеллектуал. ГРЫЗЛОВ И ЛУНАЧАРСКИЙ Слово интеллигент я впервые услышал , вероятнее всего, от отца. Причем как осуждение человека в неинтеллигентности, то есть в отрицательном контексте. На Сходне в двадцатых годах жило и имело хорошую дачу некое семейство то ли Семенковых, то ли Семененковых. В памяти остались большие и светлые комна- ты, красивая мебель. Был рояль: кто то из семьи любил музици- ровать. Было много книг в дорогих переплетах. Семенковы были людьми явно образованными. Был там и мальчик, примерно моего возраста. Вероятнее всего, как я сейчас думаю, это была семья преуспевающего нэпмана, которых в те годы было немало. В конце 20-х годов они всей семьей уехали за границу. Несмотря на внешнюю респектабельность Семенковых, отец несколько раз говорил о том, сколь они не интеллигентны, как всегда они врут, даже в мелочах, сколько у них внутреннего хамства, как они не умеют уважать труд других людей. Мне труд- но судить о причинах такой оценки, но отец, насколько я помню очень не любил говорить плохо о людях. Во всяком случае, я довольно рано понял, что нельзя отождествлять образованность и интеллигентность, которая суть некая высшая категория. Интел- лигентность, это свойство людей обладать особым духовным ми- ром и духовными потребностями, это способность ценить и ува- жать духовный мир другого человека, может быть и очень непохо- жий на собственный. И среди интеллигентных людей могут быть представители самых разных сословий и профессий. Вот такова была моя первооснова понимания интеллигентности, на которую нанизовалось множество конкретных обстоятельств. В нашем доме на Сходне было три печки, которые в те дале- кие 20-е годы топили дровами. И все три печки клал один и тот жн печник Иван Михаилович Грызлов. Он был, прежде всего масте- ром в том самом настоящим понимании этого слова, которое хо- чется писать с большой буквы. И брал за свою работу дорого - грызловская работа должна была цениться. Как то он переклады- вал одну из наших печек. Работа была закончена и дед уже соби- рался заплатить ему за работу. Но Ивану Михаиловичу что то в печке не понравилось. Он остановил деда и сердито сказал:По- годи Сергей Васильевич. Ты в печах ничего не понимаешь. А при- дет понимающий и спросит - кто клал. Ты что ему скажешь Грызлов. И на следующий день он всю работу сделал заново. Но не только порядочностью мастера и уважением к собс- твенной профессии Иван Михалович был мил моему деду. Он о нем говорил так: умнейший и интеллигентнейший человек. Дед любил поговорить с ним о том, что твориться в мире. Говорили они долго, неторопясь внимательно вслушиваясь в слова друг друга - старый железнодорожный инженер в генеральских чинах и уже тоже очень немолодой печник. Любила Ивана Михаиловича и моя бабушка и когда он к нам иногда днем заходил, то бабушка его обычно угощала чаем и с удовольствием с ним пускалась в разго- воры. И эта симпатия и его любовь к чаю, обошлись однажды для бедного Ивана Михаиловича весьма недешево. Как то Иван Михаилович зашел к нам и по традиции бабушка предложила ему выпить чаю. Он с охотой согласился. Чай он пил в прикуску, любил его очень крепким и пил много, особенно, когда разговор был ему интересен. Но тут в моем рассказе я должен сделать маленькое отступление. У бабушки, как и у боль- шинства пожилых людей был крепковат желудок. И она пила на ночь завар александрийского листа. Теперь его стали называть, кажется,сена. И всегда на кухне стоял чайник с его заваркой. На вид это был очень крепко заваренный чай, а на вкус Но о вкусах не спорят. Разговор в тот день с бабушкой был, видимо, Ивану Михало- вичу очень по душе и он пил, похваливая чай, стакан за стака- ном. И выпил весь чайник. Когда Грызлов ушел, бабушка вдруг обнаружила, что она по ошибке наливала Ивану Михаиловичу вмес- то обычного чая завар александрийского листа. Чем окончилась эта история и как перенес пожилой человек такую порцию слаби- тельного я, к сожалению, не знаю. Но отношения сохранились са- мые добрые. В жизни я не раз убеждался, что среди простых русских лю- дей нередко встречаются люди глубокой интеллигентности, со своей системой взглядов, выработанных долгим размышлением и природной мудростью. Таким был и мой старшина Елисеев, с кото- рым я провел бок о бок несколько трудных фронтовых лет. И еще один эпизод, повлиявший на мое отношение к проблеме интеллигенции. Отец был исключен из состава сотрудников Московского уни- верситета сразу же после революции. Но все время мечтал и на- деялся вернуться к преподавательской и научной деятельности. Однажды, по совету своих университетских учителей, он написал письмо Луначарскому с просьбой восстановить его в числе сот- рудников университета на любых условиях. Тогда времена были иные чем теперь и несмотря на всю их суровость, члены прави- тельства иногда отвечали на письма. Луначарский пригласил отца приехать к нему на дачу. День был воскресный и отец уехал на встречу окрыленный и полный надежд. Вернулся он поздно вече- ром, очень расстроенный и весь дрожал от обиды. Как оказалось никакого серьезного разговора, на что наде- ялся мой отец, так и не состоялось. Собственно говоря, разго- вора и вообще на было. Отец даже ничего и не смог сказать Ана-
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35